Библиотека

По причинам, непостижимым для самых дальновидных пророков округа Мейкомб, в тот год после осени настала зима. Две недели стояли такие холода, каких, сказал Аттикус, не бывало с 1885 года. Мистер Эйвери сказал – на Розеттском камне записано: когда дети не слушаются родителей, курят и дерутся, тогда погода портится; на нас с Джимом лежала тяжкая вина – мы сбили природу с толку и этим доставили неприятности всем соседям и напортили сами себе.

В ту зиму умерла старая миссис Рэдли, но ее смерть прошла как‑то незаметно, ведь соседи видели миссис Рэдли, кажется, только когда она поливала свои канны. Мы с Джимом решили, что это Страшила наконец до нее добрался, но Аттикус ходил в дом Рэдли и потом, к нашему разочарованию, сказал: нет, она умерла естественной смертью.

- Спроси его, – зашептал мне Джим.

- Ты спроси, ты старше.

- Вот поэтому ты и спрашивай.

- Аттикус, – сказала я, – ты видел мистера Артура?

Аттикус строго посмотрел на меня поверх газеты.

- Нет, не видел.

Джим не дал мне спрашивать дальше. Он сказал – Аттикус все еще не забыл нашего похода на Страшилу, так что лучше давай про это помолчим. И еще Джиму казалось, Аттикус подозревает, что в тот вечер летом дело было не только в раздевальном покере. Джим сказал, у него нет никаких оснований так думать, просто он нюхом чует.

Наутро я проснулась, поглядела в окно и чуть не умерла от страха. Я так завизжала, что из ванной прибежал Аттикус с намыленной щекой.

- Конец света! Аттикус, что делать?!

Я потащила его к окну.

- Это не конец света, – сказал Аттикус. – Это идет снег.

Джим спросил, долго ли так будет. Он тоже никогда не видал снега, но знал, какой он бывает. Аттикус сказал – он знает про снег не больше Джима.

- Но думаю, если он будет такой мокрый, как сейчас, он превратится в дождь.

Когда мы завтракали, зазвонил телефон, и Аттикус вышел из‑за стола. Потом вернулся и сказал:

- Звонила Юла Мэй. Цитирую: «Поскольку в округе Мейкомб снега не было с тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, в школе сегодня занятий не будет».

Юла Мэй была главная телефонистка нашего города. Она всегда передавала разные важные новости, приглашения на свадьбы, возвещала о пожаре и в отсутствие доктора Рейнолдса советовала, как подать первую помощь.

Когда Аттикус, наконец, велел нам успокоиться и смотреть не в окна, а в свои тарелки, Джим спросил:

- А как лепить снеговика?

- Понятия не имею, – сказал Аттикус. – Мне жаль вас огорчать, но, боюсь, снега не хватит даже на порядочный снежный ком.

Вошла Кэлпурния и сказала – вроде не тает. Мы выбежали во двор, он был покрыт тонким слоем мокрого снега.

- Не надо по нему ходить, – сказал Джим, – от этого он пропадает.

Я оглянулась. Там, где мы прошли, оставались талые следы. Джим сказал – надо подождать, пусть снегу нападает побольше, мы его весь соберем и слепим снеговика. Я подставила язык под пушистые хлопья. Они обжигали.

- Джим, снег горячий!

- Нет, просто он такой холодный, что даже жжется. Не ешь его, Глазастик, не трать зря. Пускай падает.

- А я хочу по нему походить.

- Ага, придумал! Пойдем походим у мисс Моди.

И Джим запрыгал по двору. Я старалась попадать след в след. На тротуаре напротив дома мисс Моди к нам подошел мистер Эйвери. Лицо у него было розовое, из‑под ремня выпирал толстый живот.

- Вот видите, что вы наделали? – сказал он. – В Мейкомбе снега не было с незапамятных времен. Погода меняется, а все из‑за непослушных детей.

Я подумала – может, мистер Эйвери знает, как мы летом ждали, чтоб он повторил свое представление? Что ж, если снег послан нам в наказание, пожалуй, стоит грешить. Откуда мистер Эйвери берет свои метеорологические сведения, я не задумывалась: конечно же, прямо с Розеттского камня.

- Джим Финч, а Джим Финч!

- Джим, тебя мисс Моди зовет.

- Держитесь оба посреди двора! У веранды снегом засыпало левкои, смотрите не наступите на них!

- Не наступим! – отозвался Джим. – А красиво, правда, мисс Моди?

- Да провались она, эта красота! Если ночью будет мороз, пропали мои азалии!

На старой, с широченными полями соломенной шляпе мисс Моди поблескивали снежинки. Она наклонилась над какими‑то кустиками и окутывала их пустыми мешками. Джим спросил, для чего это.

- Чтоб они не озябли, – сказала мисс Моди.

- Как цветы могут озябнуть? У них же нет кровообращения?

- Этого я не могу тебе объяснить, Джим Финч. Я знаю одно: если ночью будет мороз, цветы замерзнут, вот я их и укрываю. Понятно?

- Да, мэм. Мисс Моди…

- Да, сэр?

- Можно мы с Глазастиком одолжим у вас снега?

- О господи, да берите весь! Там под крыльцом есть старая корзинка из‑под персиков, наберите в нее и тащите. – Тут мисс Моди прищурилась. – Джим Финч, а что ты собираешься делать с моим снегом?

- Вот увидите, – сказал Джим, и мы перетащили со двора мисс Моди столько снегу, сколько могли. Это была очень мокрая и слякотная работа.

- А дальше что, Джим? – спросила я.

- Вот увидишь, – сказал он. – Бери корзинку и тащи с заднего двора в палисадник весь снег, сколько соберешь. Да смотри зря не топчи, ступай только по своим следам.

- У нас будет маленький снеговичонок?

- Нет, настоящий большой снеговик. Ну, давай принимайся, дела много.

Джим побежал на задворки, достал мотыгу и начал быстро‑быстро рыть землю за поленницей, а всех червей откидывал в сторону. Потом сбегал в дом, принес бельевую корзину, насыпал в нее доверху земли и поволок в палисадник.

Когда мы натащили туда пять корзин земли и две корзины снегу, Джим сказал – можно начинать.

- Что‑то грязь получается, – сказала я.

- Это сейчас грязь, а после будет хорошо, – ответил Джим.

Он стал лепить из земли ком, а на нем второй, все больше и больше, и получилось туловище.

- Джим, разве бывают снеговики‑негры? – спросила я.

- Потом он не будет черный, – буркнул Джим.

Он принес из‑за дома персиковых прутьев, сплел их по нескольку штук и согнул, получились кости, их надо было облепить глиной.

- Это мисс Стивени Кроуфорд, – сказала я. – Сама толстая, а ручки тоненькие.

- Сейчас сделаю потолще. – Джим облил грязевика водой и прибавил еще земли. Поглядел, подумал и слепил толстый живот, выпирающий ниже пояса. Потом поглядел на меня, глаза у него блестели. – Мистер Эйвери ведь похож на снеговика, верно?

Потом он набрал в горсть снега и налепил сверху. Мне он позволил лепить снег только на спину, а все, что будет на виду, делал сам. Понемногу мистер Эйвери побелел.

Джим воткнул ему сучки на место глаз, носа, рта и пуговиц, и мистер Эйвери стал сердитый. Для полноты картины в руки ему дали полено. Джим отступил на шаг и оглядел свое творение.

- Прямо как живой! – сказала я. – До чего здорово, Джим!

- Правда, неплохо? – смущенно сказал Джим.

Мы не могли дождаться Аттикуса к обеду, а позвонили в суд, что у нас для него сюрприз. Он пришел и, видно, удивился, что мы всю землю из‑за дома перетащили в палисадник, но сказал – мы отлично поработали!

- Я не совсем понимал, из чего ты его вылепишь, – сказал он, – но впредь я могу за тебя не волноваться, сын, ты всегда что‑нибудь да придумаешь.

У Джима даже уши покраснели от такой похвалы, но Аттикус отступил на шаг, и он насторожился. Аттикус разглядывал снеговика. Весело улыбнулся, потом засмеялся.

- Не знаю, что из тебя выйдет, сын, – инженер, адвокат или художник‑портретист. Но сейчас тебя, пожалуй, можно судить за публичное оскорбление. Придется этого малого замаскировать.

И Аттикус предложил Джиму поубавить брюшко снеговика, дать ему в руки вместо полена метлу и повязать фартук.

Джим объяснил, что тогда опять будет не снеговик, а грязевик.

- Ну, сделай по‑другому, но что‑то сделать надо, – сказал Аттикус. – Ты не имеешь права лепить карикатуры на соседей.

- Это не карикатура, – сказал Джим. – Он на самом деле такой.

- Мистер Эйвери может с тобой не согласиться.

- Придумал! – сказал Джим.

Он побежал через улицу, скрылся за домом мисс Моди и вернулся гордый и довольный. Нахлобучил на снеговика ее широкополую соломенную шляпу, а в согнутую руку сунул садовые ножницы. Аттикус сказал – вот и прекрасно.

Из дому вышла мисс Моди и остановилась на крыльце. Поглядела через улицу. И вдруг усмехнулась.

- Джим Финч, ах ты, чертенок! – крикнула она. – Подайте сюда мою шляпу, сэр!

Джим поглядел на Аттикуса, Аттикус покачал головой.

- Она это не серьезно, – сказал он. – Просто она поражена твоими… талантами.

Аттикус перешел улицу, и они с мисс Моди оживленно заговорили о чем‑то, размахивая руками; до меня донеслось только:

- …выставить во дворе самого настоящего мофродита! Хорошо же ты их воспитываешь, Аттикус!

Днем снег перестал, похолодало, и к ночи сбылись худшие предсказания мистера Эйвери. Кэлпурния, не переставая, топила все печи, а мы все равно мерзли. Вечером Аттикус сказал – плохо наше дело, – и спросил Кэлпурнию, может, ей лучше остаться у нас ночевать. Кэлпурния обвела взглядом большие окна и высокие потолки и сказала – у нее дома, наверно, теплее. И Аттикус отвез ее в автомобиле.

Перед сном Аттикус подбросил угля в печку у меня в комнате. Он сказал – сейчас шестнадцать градусов, он за всю жизнь не запомнит такого холода, а наш снеговик совсем заледенел.

Мне показалось, прошло совсем мало времени, и вдруг кто‑то трясет меня за плечо. Я проснулась и увидела поверх одеяла пальто Аттикуса.

- Разве уже утро?

- Вставай, малышка.

Аттикус протянул мне мой купальный халат и пальто.

- Сперва надень халат, – сказал он.

Рядом с Аттикусом стоял Джим, весь встрепанный, ого качало. Одной рукой он придерживал ворот, другую сунул в карман. Он был весь какой‑то толстый.

- Быстрее, дружок, – сказал Аттикус. – Вот твои носки и башмаки.

Я ничего не поняла, но обулась.

- Уже утро?

- Нет еще, второй час. Ну‑ка, побыстрее.

Наконец до меня дошло: что‑то не так.

- А что случилось?

Но теперь ему уже незачем было объяснять. Как птицы знают, что пора укрыться от дождя, так я знала, когда на нашу улицу приходила беда. Я услышала какое‑то шелковистое шуршанье, шорохи, приглушенную суету, в мне стало страшно.

- У кого это?

- У мисс Моди, дружок, – сказал Аттикус.

С веранды мы увидели, что у мисс Моди из окон столовой рвется пламя. И словно затем, чтоб мы скорей поверили своим глазам, взвыла над городом пожарная сирена – все тоньше, визгливее, и никак не умолкала.

- Все сгорит? – жалобно спросил Джим.

- Наверно, – сказал Аттикус. – Теперь вот что. Подите оба к дому Рэдли и стойте там. И не вертитесь под ногами, слышите? Видите, с какой стороны ветер?

- О‑о! – сказал Джим. – Аттикус, может, надо уже вытаскивать мебель?

- Пока еще рано. Делай, что я велю. Ну, бегите! Смотри за сестрой, Джим, слышишь? Не отпускай ее ни на шаг.

И Аттикус подтолкнул нас к воротам Рэдли. Мы стояли и смотрели – пашу улицу все тесней заполняли люди и автомобили, а тем временем огонь молча пожирал дом мисс Моди.

- Ну что они так долго, что они так долго… – бормотал Джим.

Но мы понимали, в чем дело. Старая машина не заводилась на морозе, и целая толпа катила ее но улице, просто подталкивая руками. А когда шланг прикрутили к водоразборной колонке, он лопнул, струя брызнула вверх и окатила мостовую.

- Ой, Джим!..

Джим обнял меня за плечи.

- Тише, Глазастик. Подожди волноваться. Я тебе тогда скажу.

Жители Мейкомба, более или менее раздетые, через двор выносили мебель мисс Моди на улицу. Аттикус тащил тяжелую дубовую качалку, и я подумала, какой он умный, спас ту самую вещь, которую мисс Моди любит больше всего.

По временам слышались крики. Потом в окне мансарды появился мистер Эйвери. Он выкинул под окно тюфяк и бросал на него разные вещи, пока все не закричали:

- Спускайтесь, Дик! Лестница горит! Уходите оттуда, мистер Эйвери!

Мистер Эйвери стал вылезать в окно.

- Застрял… – выдохнул Джим. – Ох, Глазастик…

Мистер Эйвери не мог двинуться ни взад, ни вперед. Я уткнулась Джиму под мышку и зажмурилась. Потом Джим крикнул:

- Он выбрался, Глазастик! Он живой!

Я подняла голову. Мистер Эйвери был уже на балконе. Перекинул ноги через перила, стал съезжать по столбу вниз, но не удержался и с воплем свалился в кусты мисс Моди.

Тут я заметила, что люди пятятся от дома мисс Моди все ближе к нам. Никто уже не таскал мебель. Огонь охватил верхний этаж и дошел до самой крыши, чернели оконные рамы, а внутри все так и светилось оранжевым.

- Джим, правда, там все рыжее, как тыква?..

- Смотри, Глазастик!

От нашего дома и от дома мисс Рейчел повалил дым, будто поднялся туман от реки, и к ним уже тянули шланги. Позади нас завопила сирена, из‑за угла выкатилась пожарная машина из Эбботсвила и остановилась напротив нашего дома.

- Книжка… – сказала я.

- Какая книжка? – спросил Джим.

- Про Тома Свифта – она не моя, а Дилла…

- Подожди волноваться, Глазастик, – сказал Джим. И показал пальцем: – Гляди‑ка!

Среди соседей, сунув руки в карманы пальто, стоял Аттикус. Вид у него был такой, будто он смотрит футбол. Рядом стояла мисс Моди.

- Видишь, он пока не волнуется, – сказал Джим.

- А почему он не на крыше?

- Он слишком старый, он сломает себе шею.

- Может, скажем ему, что надо вытаскивать вещи?

- Нечего к нему приставать, он сам знает, когда вытаскивать, – сказал Джим.

Эбботсвилские пожарные начали поливать водой наш дом; какой‑то человек стоял на крыше и показывал, куда первым делом лить. Наш Самый Настоящий Мофродит почернел и развалился, соломенная шляпа мисс Моди так и осталась лежать на куче грязи. Садовых ножниц не было видно. Между домами мисс Моди, мисс Рейчел и нашим было так жарко, что все давно скинули пальто и купальные халаты, работали в пижамах или в ночных рубашках, заправленных в штаны. А я все стояла на одном месте и совсем закоченела. Джим обнял меня за плечи и старался согреть, но это не помогало. Я высвободилась и обхватила себя обеими руками. Начала приплясывать, и ноги понемногу Согрелись.

Прикатила еще одна пожарная машина и остановилась перед домом мисс Стивени Кроуфорд. Колонка была только одна, не к чему прикрутить второй шланг, и пожарные стали поливать дом мисс Стивени» из огнетушителей.

Железная крыша мисс Моди преградила путь огню. Дом с грохотом рухнул; пламя брызнуло во все стороны: на соседних крышах люди накинулись с одеялами на летящие искры и головешки.

Только когда рассвело, все начали понемногу расходиться. Мейкомбскую пожарную машину покатили обратно. Эбботсвилская уехала сама, третья осталась. Днем мы узнали – она приехала из Клерк Ферри, за шестьдесят миль.

Мы с Джимом тихонько перешли улицу. Мисс Моди стояла и смотрела на черную яму, которая дымилась посреди ее двора, и Аттикус покачал головой – значит, говорить с ней не надо. Он повел нас домой, а сам держался за наши плечи, потому что мостовая была очень скользкая. Он сказал – мисс Моди пока поживет у мисс Стивени. Потом спросил:

- Кто хочет горячего какао?

Пока он разводил в кухне огонь, меня трясло от холода.

Мы принялись за какао, и тут Аттикус посмотрел на меня с удивлением, а потом глаза у пего стали строгие.

- Я, кажется, велел вам с Джимом стоять на месте и никуда не соваться, – сказал он.

- А мы не совались. Мы стояли…

- Тогда чье же это одеяло?

- Одеяло?!.

- Да, мэм, одеяло. Это не наше.

Я оглядела себя. Оказывается, на плечах у меня коричневое шерстяное одеяло, и я завернулась в него, как индианка.

- Аттикус, я ничего не знаю… я…

И я обернулась к Джиму. Но Джим удивился еще больше меня. Он сказал – кто его знает, откуда взялось это одеяло, мы все делали, как велел Аттикус, стояли у ворот Рэдли, под ногами ни у кого не вертелись, даже с места не сходили… тут Джим запнулся.

- Мистер Натан был на пожаре! – торопливо заговорил он. – Я видел, я видел, он тащил тот матрац… Аттикус, честное слово…

- Ничего, сын, – медленно усмехнулся Аттикус. – Видно, так ли, эдак ли, а весь Мейкомб вышел сегодня на улицу. По‑моему, у нас в кладовой есть оберточная бумага, Джим. Достань ее, и мы…

- Нет, нет, сэр!

Джим, кажется, сошел с ума. Он начал выбалтывать подряд все наши секреты, он совсем не остерегался ни за себя, ни за меня, выложил все, как было, – и про дупло, и про штаны…

- …мистер Натан замазал дупло цементом. Аттикус, это он нарочно, чтобы мы больше ничего не находили… Аттикус, может, он и сумасшедший, только, честное слово, он нам ни разу ничего плохого не сделал, он тогда ночью мог отрезать мне голову напрочь, а он сидел и чинил мои штаны… он нам никогда ничего плохого не сделал!

- Тише, тише, сын.

Аттикус сказал это очень ласково, и я приободрилась. Он явно не понял ни слова из всего, что наболтал Джим, потому что сказал только:

- Ты прав. Оставим и это и одеяло при себе. Может быть, когда‑нибудь Глазастик сможет сказать ему спасибо за то, что он не дал ей замерзнуть.

- Кому спасибо? – спросила я.

- Страшиле Рэдли. Ты так усердно смотрела на пожар, что и не заметила, как он закутал тебя своим одеялом.

Все во мне перевернулось, меня чуть не стошнило. Джим поднял одеяло и стал подкрадываться ко мне.

- Он потихоньку вышел из дому… из‑за угла… и подошел вот так, тихо‑тихо!

- Не увлекайся этим представлением, Джереми, – сухо сказал Аттикус.

Джим насупился.

- Да я и не собираюсь… – Но я видела, озорная искорка у него в глазах погасла: пришлось отказаться от новой выдумки. – Эх, – сказал он мне, – если б ты оглянулась, ты бы его увидела!

В полдень нас разбудила Кэлпурния. Аттикус сказал – нечего нам сегодня ходить в школу, все равно ничему не научимся, раз ночь не спали. А Кэлпурния сказала – надо хоть немного прибрать во дворе.

Шляпа мисс Моди просвечивала сквозь ледяную корку, точно муха в янтаре, а садовые ножницы пришлось выкапывать из кучи замерзшей глины. Мисс Моди мы нашли у нее на задворках, она стояла и смотрела на померзшие, обугленные азалии.

- Мы принесли ваши вещи, мисс Моди, – сказал Джим. – Нам так жалко…

Мисс Моди обернулась, и по ее лицу скользнула тень прежней улыбки.

- Я всегда хотела, чтоб дом у меня был поменьше, Джим Финч. Зато сад будет больше. Подумай, теперь у меня будет больше места для азалий!

- Вы разве совсем не огорчены, мисс Моди? – удивилась я. Аттикус говорил, у нее, кроме этого дома, и нет ничего.

- Огорчена? Что ты, детка, да я этот старый хлев терпеть не могла. Сама сколько раз хотела его поджечь, да только тогда меня посадили бы в сумасшедший дом.

- Но…

- Не беспокойся обо мне, Джин Луиза Финч. Есть на свете вещи, которых ты еще не понимаешь. Вот теперь я построю себе маленький домик, пущу парочку постояльцев и… ей‑богу, у меня будет лучший сад во всем штате! Вот увидите, я утру нос этим Биллингрейсам!

Мы с Джимом переглянулись.

- Как это случилось, мисс Моди? – спросил он.

- Не знаю, Джим. Наверно, на кухне загорелась сажа в трубе. Я там поздно топила, чтоб не померзли мои комнатные цветы. А к тебе, говорят, ночью приходил нежданный гость, мисс Джин Луиза?

- Откуда вы знаете?

- Аттикус сказал мне сегодня, когда шел на работу. По правде говоря, мне жаль, что я не стояла там с вами. У меня бы уж хватило ума оглянуться.

Я слушала мисс Моди и только диву давалась. Почти все у нее сгорело, ее любимый сад выглядел, как после побоища, а ей все равно были интересны наши с Джимом дела!

Она, видно, поняла, что я совсем сбита с толку.

- Ночью я беспокоилась только потому, что получился такой переполох и опасность для всех. Весь квартал мог сгореть дотла. Мистеру Эйвери придется неделю пролежать в постели, он изрядно поджарился. Он чересчур стар, чтоб лазить в огонь, я так ему и сказала. Как только отмою руки, а Стивени Кроуфорд отвернется, я испеку для него свой лучший пирог. Эта Стивени тридцать лет старается выведать у меня рецепт, но если она думает, что я ей его скажу, потому что живу сейчас у нее в доме, она сильно ошибается.

Я подумала, если мисс Моди не выдержит и откроет свой секрет, у мисс Стивени все равно ничего не получится. Один раз я видела, как мисс Моди печет этот пирог: среди прочего надо положить в тесто большую чашку сахару.

День был тихий. В холодном чистом воздухе далеко разносился каждый звук. Мы даже услыхали, как на здании суда зашипели часы – собрались бить. Нос у мисс Моди был очень странного цвета, я еще никогда такого не видела и спросила, отчего это.

- Я тут стою с шести утра, – ответила она. – Наверно, отморозила.

Она подняла руки. Ладони побурели от грязи и запекшейся крови и были все в трещинках.

- Вы загубили руки, – сказал Джим. – Почему вы не позвали какого‑нибудь негра? Или нас с Глазастиком, мы бы вам помогли.

- Благодарю вас, сэр, – сказала мисс Моди. – У вас и без меня дел по горло. – И она кивнула в сторону нашего двора.

- Это вы про Мофродита? – спросила я. – Да мы его мигом раскидаем.

Мисс Моди уставилась на меня во все глаза, ее губы беззвучно шевелились. Вдруг она схватилась за голову да как захохочет! Мы постояли‑постояли и пошли, а она все смеялась.

Джим сказал, не поймешь, что это с ней, – чудачка, и все.