Библиотека

Джиму теперь было двенадцать. С ним стало трудно ладить – то он злился, то дулся, настроение у него менялось пятнадцать раз на день. Ел он так много и жадно, даже смотреть было страшно, и все огрызался – не приставай ко мне! – так что я не выдержала и спросила Аттикуса:

- Может, в нем сидит солитер?

Аттикус сказал – нет, просто Джим растет, и надо набраться терпенья и поменьше ему докучать.

И ведь он переменился так за какой‑нибудь месяц. Миссис Дюбоз похоронили совсем недавно, а пока Джим ходил читать ей вслух, он, кажется, был очень доволен, что я тоже с ним хожу. И вдруг чуть не за одну ночь у него появились какие‑то новые, непонятные убеждения, и он стал навязывать их мне, иной раз даже принимался поучать – делай то, не делай этого! Как‑то мы поспорили, и Джим заорал:

- Научись ты вести себя, как полагается девочке! Пора уж!

Я разревелась и побежала к Кэлпурнии.

- Ты не очень‑то расстраивайся из‑за мистера Джима, – начала она.

- Мис‑те‑ра?!

- Да, он уже почти что мистер.

- Он еще не дорос до мистера, – сказала я. – Просто его надо отлупить, а я не могу, я еще не такая большая.

- Мистер Джим становится взрослый, тут уж ничего не поделаешь, малышка, – сказала Кэлпурния. – Теперь он захочет быть сам по себе, и у него пойдут свои дела, все мальчики такие. А ты, когда заскучаешь, приходи сюда. У нас с тобой тут работы найдется сколько хочешь.

Лето обещало быть не таким уж плохим; Джим пускай делает что хочет, а пока не приедет Дилл, я и с Кэлпурнией проживу. Она как будто даже радовалась, когда я приходила в кухню, а я смотрела, как она там хлопочет, и думала – пожалуй, девочкой быть не так‑то просто.

Но вот и лето, а Дилл не едет и не едет. Только прислал письмо и карточку. У него новый папа – это он снят на карточке, – и Диллу придется на лето остаться в Меридиане, потому что они задумали смастерить лодку для рыбной ловли. Новый отец Дилла – адвокат, как Аттикус, только не такой старый. На карточке отец Дилла был славный, хорошо, что Дилл такого заполучил, но я была в отчаянии. Под конец Дилл писал – он будет любить меня вечно, и чтоб я не огорчалась, он скопит денег, приедет и женится на мне, так что, пожалуйста, пиши письма.

Конечно, я все равно невеста, но от этого мало радости, если Дилла тут нет. Прежде я как‑то не замечала, что лето – это значит, у пруда сидит Дилл и курит сигарету из бечевки, и глаза у него блестят, сразу видно – опять придумал, как выманить из дому Страшилу Рэдли; лето – значит, стоит Джиму отвернуться, Дилл торопливо чмокнет меня в щеку, и иногда мы минуты не можем жить друг без друга. С Диллом жизнь была проста и понятна, без него жизнь стала невыносимая. Целых два дня я была несчастна.

А ко всему законодательное собрание штата собралось на какую‑то внеочередную сессию, и Аттикус уехал на две недели. Губернатору вздумалось устроить приборку и избавиться от кое‑каких ракушек, присосавшихся к днищу государственного корабля; в Бирмингеме начались сидячие забастовки; в городах все росли очереди безработных за бесплатным супом и куском хлеба; фермеры все нищали. Но события эти происходили в мире, очень далеком от нас с Джимом.

Однажды утром мы с изумлением увидели в «Монтгомери эдвертайзер» карикатуру, под которой стояло: «Мейкомбский Финч». Аттикус – босой, в коротких штанишках, прикованный цепями к парте, – прилежно писал что‑то на грифельной доске, а какие‑то легкомысленные девчонки дразнили его и улюлюкали.

- Это комплимент, – объяснил Джим. – Он всегда берется за такие дела, за которые никто больше не берется.

- Это как?

Ко всем своим новым качествам Джим еще и заважничал так, будто он одни на свете умный – прямо даже зло брало.

- Ну, Глазастик, это вроде того, как перестраивать налоговую систему в округах и всякое такое. Большинство людей этим не интересуется.

- А ты почем знаешь?

- Ах, отстань, видишь, я читаю газету.

Ладно, будь по‑твоему. Я ушла от него на кухню. Кэлпурния лущила горох и вдруг сказала:

- Что же мне с вами делать в воскресенье, как вы в церковь пойдете?

- Да очень просто. Деньги на церковную кружку нам Аттикус оставил.

Кэлпурния прищурилась, и я сразу угадала ее мысли.

- Кэл, – сказала я, – ты же знаешь, мы будем хорошо себя вести. Мы уже сколько лет в церкви не балуемся.

Видно, Кэлпурния вспомнила один дождливый воскресный день – мы тогда оставались одни, ни отца, ни учительницы не было. Ребята всем классом отвели Юнис Энн Симпсон в котельную и привязали к стулу. А потом забыли про нее, поднялись наверх и тихо и смирно слушали проповедь, как вдруг поднялся гром и звон: где‑то чем‑то колотили по трубам парового отопления; под конец кто‑то пошел узнать, что случилось, и извлек на свет божий Юнис Энн, и она заявила, что не желает больше играть в мученика, – Джим Финч говорил, если у нее довольно веры, она не сгорит, но внизу очень жарко.

- И потом, Кэл, ведь Аттикус не первый раз оставляет нас одних, – протестовала я.

- Да, когда наверняка знает, что ваша учительница будет в церкви. А в этот раз он ничего не сказал – видно, забыл.

Кэлпурния озабоченно почесала в затылке. И вдруг улыбнулась.

- А может, вы с мистером Джимом завтра пойдете в церковь со мной?

- Ой, правда?

- Ты, видно, не против? – засмеялась Кэлпурния.

В субботу вечером Кэл всегда скребла и терла меня на совесть, но уж в этот день она превзошла самое себя. Дважды меня намылила и каждый раз меняла воду, чтобы смыть мыло; сунула мою голову в таз и вымыла шампунем. Она уже сколько лет полагалась на самостоятельность Джима, а в этот вечер пошла его проверить, так что он возмутился:

- В этом доме вымыться спокойно не дадут, всем надо совать свой нос в ванную!

Наутро Кэлпурния раньше обычного «занялась нашими туалетами». Когда она оставалась у нас ночевать, она всегда спала в кухне на раскладушке; в то утро вся раскладушка была завалена нашими воскресными нарядами. Мое платье Кэлпурния так накрахмалила, что оно стояло колоколом. Она заставила меня надеть нижнюю юбку и туго повязала вместо пояса розовую ленту. Мои лакированные туфли она так долго терла черствым хлебом, что уже могла смотреться в них, как в зеркало.

- Мы прямо как на карнавал собираемся, – сказал Джим. – Для чего это, Кэл?

- Пускай кто попробует сказать, что я плохо смотрю за моими детьми, – пробормотала Кэлпурния. – Мистер Джим, вам никак нельзя надевать этот галстук с этим костюмом. Он зеленый.

- Ну и что?

- А костюм синий. Вы разве не видите?

- Э‑э! – закричала я. – Джим не разбирает цветов!

Джим сердито покраснел, но Кэлпурния сказала:

- А ну, хватит! Раз вы идете в «Первую покупку», надо не дуться, а улыбаться.

«Первая покупка» – африканская методистская молельня – стояла у южной окраины города, в негритянском квартале, за дорогой на старую лесопилку. Это ветхое деревянное строение, с которого облезла вся краска, было единственной в Мейкомбе церковью с колокольней; называлось оно так потому, что было построено на первые заработки освобожденных рабов. По воскресеньям в нем молились негры, а по будням там собирались белые и играли в кости.

На церковном дворе и рядом на кладбище глинистая почва была твердая как камень. Если кто‑нибудь умирал в жаркую пору, тело хранили во льду, пока не пойдут дожди и земля не размякнет. Не на всякой могиле можно было увидеть надгробный камень, да и тот крошился; могилы недавние обложены были по краю яркими цветными стеклышками и осколками бутылок из‑под кока‑колы. Иную могилу охранял громоотвод – видно, усопший был беспокойного нрава; на могилах младенцев торчали огарки догоревших свечей. Нарядное это было кладбище.

Мы вошли во двор, и навстречу нам пахнуло теплым горьковато‑сладким запахом принарядившихся негров: помадой для волос, жевательной резинкой, нюхательным табаком, ай‑да‑колоном, мылом, сиреневой пудрой и мятными конфетами.

Увидев рядом с Кэлпурнией нас с Джимом, мужчины посторонились и сняли шляпы; женщины сложили руки на животе, как всегда делали в будни в знак почтительного внимания. Все расступились и дали нам дорогу. Кэлпурния шла между мною и Джимом и раскланивалась направо и налево, отвечая на приветствия празднично одетых соседей и знакомых.

- Ты что это выдумала, мисс Кэл? – раздался голос позади нас.

Кэлпурния положила руки нам на плечи, мы остановились и обернулись: в узком проходе между двумя рядами людей стояла высокая негритянка. Она выставила одну ногу, уперлась локтем левой руки в бок и поднятой ладонью показывала на нас. У нее была голова огурцом, странные миндалевидные глаза, прямой нос и резко очерченный рот. Мне она показалась великаншей.

Рука Кэлпурнии крепче сжала мое плечо.

- Чего тебе, Лула? – спросила она.

Я никогда прежде не слышала у нее такого голоса. Она говорила негромко, презрительно.

- А для чего это приводить белых ребят в церковь к черномазым?

- Они мои гости, – сказала Кэлпурния, и опять я подумала, какой у нее стал странный голос: она говорила как все негры.

- Ага, а всю неделю ты, верно, у Финчей гостья!

В толпе зароптали.

- Не бойся, – шепнула мне Кэлпурния, по розы у нее на шляпке сердито заколыхались.

Между двумя рядами зрителей Лула направилась было к нам. Кэлпурния сказала:

- Не подходи, черномазая!

Лула остановилась.

- Нечего водить сюда белых ребят, – сказала она. – У них своя церковь, у нас своя. Это наша церковь, верно, мисс Кэл?

Кэлпурния сказала:

- А бог один, верно?

- Пойдем домой, Кэл, – сказал Джим, – мы им тут ни к чему.

Я тоже видела – мы тут ни к чему. Я чувствовала – толпа напирает. Нас обступали все теснее, но я поглядела на Кэлпурнию, а у нее глаза смеются. Я опять посмотрела туда, где между двумя рядами людей была дорожка, но Лула исчезла. На том месте стеной стояли негры.

Один выступил вперед. Это был Зибо, городской мусорщик.

- Мистер Джим, – сказал он, – мы очень вам рады. Вы эту Лулу не слушайте, она злится, потому как преподобный Сайкс грозился отчитать ее с кафедры при всем честном народе. Она у нас известная смутьянка и гордячка и выдумывает невесть что, а мы очень вам всем рады.

И Кэлпурния повела нас в молельню, а в дверях нас встретил преподобный Сайкс и повел вперед, на самую первую скамью.

«Первая покупка» внутри была не штукатурена и не крашена. По стенам на медных скобах висели незажженные керосиновые лампы; вместо настоящих церковных скамей стояли грубые сосновые лавки. Позади простой дубовой кафедры свисала полоса линялого розового шелка с надписью «Бог есть любовь», кроме нее молельню украшала еще только литография с картины Ханта «Светоч мира». Я осмотрелась: где фортепьяно или орган, сборники псалмов и программки богослужения – все, что мы привыкли каждое воскресенье видеть в церкви? – по ничего этого не оказалось. Было сумрачно, прохладно и сыро, но постепенно народу становилось все больше, и воздух согревался. На скамьях положен был для каждого прихожанина дешевый картонный веер с ярко намалеванным Гефсиманским садом – дар Компании скобяных изделий Тиндела («Большой выбор товаров на все вкусы»).

Кэлпурния подтолкнула нас с Джимом в конец ряда и села между нами. Вытащила из кошелька платок и развязала тугой узелок с одного угла. И протянула нам с Джимом по монетке в десять центов.

- У нас есть свои, – прошептал Джим.

- Держите, – сказала Кэлпурния. – Вы мои гости.

Джим, видно, сомневался – благородно ли оставлять свои деньги при себе? – но врожденная учтивость взяла верх, и он сунул монету в карман. Без малейших угрызений совести я сделала то же самое.

- Кэл, – зашептала я, – а где же сборники с псалмами?

- У нас их нет, – ответила она.

- А как же?..

- Ш‑ш, – сказала Кэлпурния.

На кафедре стоял преподобный Сайкс и взглядом призывал свою паству к молчанию. Он был невысокий, плотный, в черном костюме, белой рубашке и черном галстуке; в свете, сочившемся сквозь матовые стекла, поблескивала золотая цепочка от часов.

- Братья и сестры, – сказал он, – мы весьма рады, что сегодня утром у нас гости – мистер и мисс Финч. Вы все знаете их отца. Прежде чем начать проповедь, я прочитаю вам несколько сообщений.

Преподобный Сайкс перелистал какие‑то бумажки, выбрал одну, далеко отставил ее от глаз и прочел:

«Собрание миссионерского общества состоится во вторник в доме сестры Эннет Ривз. Приносите с собою шитье».

Потом стал читать по другой бумажке:

«Все вы знаете, какая беда приключилась с братом Томом Робинсоном. Он с детства был добрым прихожанином „Первой покупки». Весь денежный сбор сегодня и в следующие три воскресенья пойдет Элен, его жене, чтобы она могла прокормить детей».

Я ткнул Джима в бок:

- Это тот самый Том, которого Аттикус будет за…

- Ш‑ш!

Я обернулась к Кэлпурнии, но и рта не успела раскрыть, а она уже шикнула на меня. Пришлось покориться, и я стала смотреть на преподобного Сайкса – он, кажется, ждал, чтобы я угомонилась.

- Попросим нашего регента начать первый псалом.

Со своей скамьи поднялся Зибо, прошел меж рядов, остановился перед нами и повернулся лицом к пастве. В руках у него был растрепанный сборник псалмов. Зибо раскрыл его и сказал:

- Мы споем номер двести семьдесят третий.

Этого я уже не могла выдержать.

- Как же мы будем петь, у нас же нет слов?

Кэлпурния улыбнулась.

- Тише, малышка, – прошептала она, – сейчас увидишь.

Зибо откашлялся и таким гулким голосом, как будто далеко‑далеко палили пушки, прочитал нараспев:

- Там, за рекой, лежит страна…

И словно чудом необыкновенно стройный хор сотней голосов пропел эти слова вслед за Зибо. Протяжным гуденьем замер последний слог, и вот Зибо уже говорит:

- Вовек желанна нам она…

И опять вокруг нас громко зазвучал хор; долго тянулась последняя нота, и, еще прежде чем она замерла, Зибо прочитал следующую строчку:

- Нас выведет одна лишь вера на тот обетованный берег.

На этот раз паства замешкалась. Зибо внятно повторил строку, и хор пропел ее. Как только вступал хор, Зибо закрывал книжку – знак всем собравшимся продолжать без его помощи.

И при замирающих звуках торжественного хора Зибо протянул:

- За той сияющей рекой обетованный ждет покой.

Строку за строкой повторял за ним хор, стройно выводя простую мелодию, и, наконец, псалом закончился чуть слышно печальной и протяжной нотой.

Я поглядела на Джима, он исподлобья глядел на Зибо. Я тоже не могла опомниться от удивления, но мы слышали все это своими ушами!

Потом преподобный Сайкс начал молиться о страждущих и недужных – так же молились и в нашей церкви, только мистер Сайкс просил господа бога о некоторых больных позаботиться особо.

В своей проповеди он обличал грех и очень строго повторил то, что было написано позади него на стене; предостерег паству от горячительных напитков, от азартных игр и чужих женщин. Подпольная торговля спиртным – бич негритянского квартала, по женщины и того хуже! Опять, как в нашей церкви, я услыхала, что женщины грешны и нечисты, – видно, все священники только об этом и думают.

То же самое мы с Джимом выслушивали каждое воскресенье, разница была в одном – преподобный Сайкс с церковной кафедры свободнее высказывал свое мнение о каждом грешнике в отдельности: Джим Харди уже пять воскресений кряду не появляется в церкви, а он но болен. Констэнс Джексон следует быть осмотрительнее, как бы ей не рассориться с ближними своими, – до нее никому за все существование квартала не приходило на ум городить забор назло соседу.

Проповедь кончилась. Преподобный Сайкс стал у столика перед кафедрой и призвал вносить пожертвования – это мы с Джимом видели впервые. Прихожане по одному выходили вперед и опускали в черную эмалированную жестянку из‑под кофе пять или десять центов. Мы с Джимом тоже пошли, паши монетки звякнули в жестянке, и нам было тихо сказано:

- Спасибо, спасибо.

К нашему изумлению, преподобный Сайкс высыпал деньги на столик и пересчитал. Потом выпрямился и сказал:

- Этого недостаточно. Нам надо собрать десять долларов.

Прихожане заволновались.

- Вы все знаете, зачем это нужно: пока Том в тюрьме, Элен не может оставить детей и пойти работать. Если каждый даст еще десять центов, будет достаточно… – Преподобный Сайкс помахал рукой и крикнул кому‑то через всю молельню: – Закрой двери, Алек. Никто не выйдет отсюда, пока мы не соберем десять долларов.

Кэлпурния порылась в сумочке, вытащила потрепанный кожаный кошелек и протянула Джиму блестящий четвертак.

- Нет, Кэл, – прошептал Джим, – мы сами. Где твои десять центов, Глазастик?

В церкви становилось душно, и я подумала – верно, мистер Сайкс хочет взять свою паству измором. Трещали веера, шаркали ноги, любителям жевать табак становилось невмоготу.

Я вздрогнула от неожиданности – преподобный Сайкс вдруг сказал сурово:

- Карлоу Ричардсон, я еще не видел тебя у этого столика.

Худой человек в штанах цвета хаки вышел вперед и опустил монету в жестянку. Паства одобрительно загудела. Потом преподобный Сайкс сказал:

- Пусть каждый из вас, у кого нет детей, пожертвует еще десять центов. И тогда у нас будет достаточно.

Медленно, с трудом десять долларов были собраны. Двери растворились, повеяло теплым ветерком, и мы вздохнули легче. Зибо стих за стихом прочитал «На бурных брегах Иордана», и воскресная служба кончилась.

Я хотела остаться и все рассмотреть, но Кэлпурния повела меня по проходу. В дверях она задержалась, чтобы поговорить с Зибо и его семейством, а мы с Джимом поболтали с мистером Сайксом. У меня вертелось на языке сто вопросов, но я решила – после спрошу у Кэлпурнии.

- Мы очень рады, что вы пришли к нам сегодня, – сказал преподобный Сайкс. – Ваш папа – лучший друг нашего прихода.

Любопытство все‑таки одолело меня.

- А почему вы собирали деньги для жены Тома Робинсона?

- Разве вы не слыхали? – спросил преподобный Сайкс. – У Элен трое маленьких, и она не может работать.

- А почему ей не взять их с собой, ваше преподобие? – спросила я.

Негритянки, работавшие на хлопковых плантациях, всегда брали малышей с собой и усаживали их куда‑нибудь в тень, обычно между двумя рядами кустов. Тех, кто еще и сидеть не умел, матери привязывали себе за спину на индейский лад или завертывали в пустые мешки из‑под хлопка и клали на землю.

Преподобный Сайкс замялся.

- По правде говоря, мисс Джин Луиза, сейчас Элен не так‑то просто найти работу… Когда наступит время собирать хлопок, я думаю, ее возьмет мистер Линк Диз.

- А почему ей сейчас не найти работу?

Преподобный Сайкс не успел ответить, Кэлпурния положила руку мне на плечо. И я послушно сказала:

- Спасибо, что вы позволили нам прийти.

Джим сказал то же самое, и мы пошли домой.

- Кэл, я знаю, Тома Робинсона посадили в тюрьму, он сделал что‑то ужасно плохое, а Элен почему не берут на работу? – спросила я.

Кэлпурния в темно‑синем муслиновом платье и высокой шляпке шла между мною и Джимом.

- Потому, что люди говорят, Том плохо поступил, – сказала она. – Никому не хочется… не хочется иметь дело с его семьей.

- Кэл, а что он такое сделал?

Кэлпурния вздохнула.

- Старый мистер Боб Юэл заявил, что Том снасильничал над его дочкой, вот Тома и арестовали и засадили в тюрьму.

- Мистер Юэл? – Мне кое‑что вспомнилось. – Есть такие Юэлы, они каждый год в первый день приходят в школу, а потом больше не ходят. Он из них, да? И Аттикус сказал, они настоящие подонки… Аттикус никогда ни про кого так не говорил. Он сказал…

- Вот это они самые и есть.

- Ну, если все в Мейкомбе знают, что за народ эти Юэлы, так все рады будут нанять Элен на работу… Кэл, а что это – насильничать?

- Спроси мистера Финча, он тебе лучше объяснит. Ты, верно, голодная? Преподобный отец сегодня что‑то длинно проповедовал, всегда он не так скучно говорит.

- Он совсем как наш проповедник, – сказал Джим. – А почему вы так странно поете псалмы?

- Ты про вторенье? – спросила Кэлпурния.

- Это называется вторенье?

- Да, мы так называем. Так всегда делалось, сколько я себя помню.

Джим сказал – отложили бы за год деньги с церковных сборов и купили бы сборники псалмов.

Кэлпурния засмеялась.

- А что от них толку? Читать‑то все равно никто не умеет.

- Как же так? – спросила я. – Столько народу, и никто не умеет читать?

Кэлпурния кивнула.

- Ну да. В «Первой покупке» читают, может, человека четыре… я в том числе…

- Ты в какой школе училась, Кэл? – спросил Джим.

- Ни в какой. Дай‑ка вспомнить, кто же это меня научил грамоте? А, да, старая мисс Бьюфорд, тетушка нашей мисс Моди Эткинсон.

- Да разве ты такая старая?

- Я даже старше мистера Финча, – усмехнулась Кэлпурния. – Только не знаю, много ли. Мы с ним один раз стали вспоминать да рассчитывать, сколько же это мне лет… я помню немножко дальше него, стало быть, я и старше ненамного, женская‑то память получше мужской.

- А когда твой день рождения, Кэл?

- Я справляю на рождество, так легче запомнить… а настоящего дня рождения у меня нету.

- Но ты по виду совсем не такая старая, как Аттикус, – запротестовал Джим.

- Цветные не так быстро стареют, как белые, по ним не так видно, – сказала Кэлпурния.

- Может быть, это потому, что они не умеют читать. Кэл, это ты научила Зибо грамоте?

- Да, мистер Джим. Когда он был мальчонкой, у нас тут и школы‑то не было. А я его все ж таки заставила учиться.

Зибо был старшим сыном Кэлпурнии. Если б я прежде об этом подумала, я бы догадалась, что Кэл уже пожилая – у Зибо у самого дети были почти взрослые, только я как‑то об этом не задумывалась.

- Ты его учила по букварю? – спросила я.

- Нет, я ему велела каждый день выучивать страничку из священного писания, и еще была книжка, по которой меня учила мисс Бьюфорд, – вам не угадать, откуда я ее взяла.

Мы и не угадали. Кэлпурния сказала:

- Мне ее дал ваш дедушка Финч.

- Да разве ты с «Пристани»? – удивился Джим. – Ты нам никогда не говорила.

- Ясно, с «Пристани», мистер Джим. Там и выросла, между «Пристанью» и имением Бьюфордов. Круглый год работала на Бьюфордов да на Финчей, а потом ваши папа с мамой поженились, я и переехала в Мейкомб.

- А какая это была книжка, Кэл? – спросила я.

- «Комментарии» Блэкстоуна.

Джим был ошеломлен.

- И по этой книге ты учила Зибо грамоте?!

- Ну да, сэр, мистер Джим. – Кэлпурния застенчиво прикрыла рот рукой. – У меня других книг нету. Ваш дедушка говорил, что мистер Блэкстоун писал превосходным языком…

- Значит, вот почему ты говоришь не так, как все, – сказал Джим.

- Кто все?

- Все цветные. Кэл, а ведь в церкви ты говорила так же, как они…

Мне никогда и в голову не приходило, что у нашей Кэлпурнии есть еще другая жизнь. Оказывается, она может существовать как‑то отдельно, вне нашего дома, да еще знает два языка!

- Кэл, – сказала я, – а для чего ты со своими разговариваешь, как… как цветные, ты ведь знаешь, что это неправильно?

- Ну, во‑первых, я и сама черная…

- Все равно, зачем же тебе ломать язык, когда ты умеешь говорить правильно? – сказал Джим.

Кэлпурния сбила шляпку набок и почесала в затылке, потом старательно поправила шляпку.

- Как бы это вам объяснить, – сказала она. – Вот бы вы с Глазастиком стали у себя дома разговаривать как цветные, – это было бы совсем не к месту, верно? А если я в церкви или со своими соседями стану говорить как белая? Люди подумают – я совсем заважничала.

- Но ведь ты знаешь, как правильно! – сказала я.

- А не обязательно выставлять напоказ все, что знаешь. Женщине это и не к лицу. И, во‑вторых, людям вовсе не по вкусу, когда кто‑то умней их. Они сердятся. Хоть и говори сам правильно, а их не переменишь, для этого им надо самим научиться, а уж если они не хотят, ничего не поделаешь: либо держи язык за зубами, либо говори как они.

- Кэл, а можно мне иногда с тобой повидаться?

Кэлпурния поглядела на меня с недоумением.

- Повидаться, дружок? Да мы с тобой видимся каждый день.

- Нет, можно прийти к тебе в гости? Как‑нибудь после работы? Аттикус меня проводит.

- Пожалуйста, когда захочешь, – сказала Кэлпурния. – Мы тебе всегда будем рады.

Мы шли по тротуару мимо дома Рэдли.

- Посмотрите‑ка на веранду, – сказал Джим.

Я оглянулась на дом Рэдли – вдруг его таинственный обитатель вылез подышать свежим воздухом? Но веранда была пуста.

- Да нет, на нашу веранду посмотри, – сказал Джим.

Я посмотрела. В качалке – прямая, непреклонная и неприступная, с таким видом, будто она здесь провела весь свой век, – сидела тетя Александра.