Библиотека

- Отнеси мой саквояж в ту спальню, что окнами на улицу, Кэлпурния, – были первые слова тети Александры. – Джин Луиза, перестань чесать в затылке, – были ее следующие слова.

Кэлпурния подняла тяжелый тетин чемодан и отворила дверь.

- Я сам отнесу, – сказал Джим и взял у нее чемодан.

Слышно было, как чемодан грохнул об пол в спальне. И еще долго от этого не смолкал глухой гул.

- Вы приехали в гости, тетя? – спросила я.

Тетя Александра не часто выезжала с «Пристани» и уж тогда путешествовала с помпой. У нее был свой ярко‑зеленый солидный «бьюик» и черный шофер, оба сверкали такой чистотой, смотреть тошно, но сейчас их нигде не было видно.

- Разве отец вам ничего не сказал? – спросила тетя Александра.

Мы с Джимом помотали головами.

- Вероятно, забыл. Его еще нет дома?

- Нет, он обычно возвращается только к вечеру, – сказал Джим.

- Ну так вот, ваш отец и я посоветовались и решили, что пора мне немножко у вас пожить.

«Немножко» в Мейкомбе может означать и три дня и тридцать лет. Мы с Джимом переглянулись.

- Джим становится взрослый, и ты тоже растешь, – сказала тетя Александра. – Мы решили, что тебе полезно женское влияние. Пройдет совсем немного лет, Джин Луиза, и ты начнешь увлекаться нарядами и молодыми людьми…

Я могла много чего на это ответить: Кэлпурния тоже женщина, пройдет еще очень много лет, пока я начну увлекаться молодыми людьми, а нарядами я вообще никогда не стану увлекаться… но я промолчала.

- А как же дядя Джимми? – спросил Джим. – Он тоже приедет?

- О нет, он остался на «Пристани». Ему надо присматривать за фермой.

- А вы не будете без него скучать? – спросила я и сразу спохватилась: это был не очень тактичный вопрос. Тут ли дядя Джимми, нет ли, разница невелика, от него все равно никогда слова не услышишь.

Тетя Александра пропустила мой вопрос мимо ушей.

Я не могла придумать, о чем еще с ней говорить. Сказать по совести, я никогда не знала, о чем с пей говорить, и сейчас сидела и вспоминала наши прошлые тягостные беседы: «Как поживаешь, Джин Луиза?» – «Очень хорошо, благодарю вас, мэм. А вы как поживаете?» – «Хорошо, спасибо. А чем ты все это время занималась?» – «Ничем». – «Как, неужели ты ничего не делаешь?» – «Ничего». – «Но у тебя, наверно, есть друзья?» – «Да, мэм». – «Так чем же вы все занимаетесь?» – «Ничем».

Тетя, конечно, считала меня круглой дурой, один раз я слышала – она сказала Аттикусу, что я отсталая.

Что‑то было неладно, но расспрашивать не захотелось: но воскресеньям тетя Александра всегда была сердитая. Наверно, из‑за корсета. Она была не толстая, но весьма солидная особа и сильно затягивалась – бюст получался такой высокий, что смотреть страшно, талия в рюмочку, сзади все очень пышно, глядя на эту фигуру, поневоле подумаешь, что раньше тетя Александра была песочными часами. С какого боку ни посмотри, выходило очень внушительно.

Остаток дня прошел в тихом унынии – так всегда бывает, когда приедут родственники, – а потом мы заслышали автомобиль и сразу ожили. Это из Монтгомери вернулся Аттикус. Джим забыл свою солидность и вместе со мной побежал его встречать. Джим выхватил у Аттикуса чемодан и портфель, а я повисла у него на шее; он на лету поцеловал меня, и я спросила:

- А книжку ты мне привез? А знаешь, тетя приехала!

Аттикус сказал – привез и знает.

- Тетя будет у нас жить. Ты рада?

Я сказала – очень рада, это была неправда, но бывают такие обстоятельства, что приходится и соврать, раз уж все равно ничего не поделаешь.

- Мы решили, что настало время, когда детям необходимо… в общем, вот что, Глазастик, – сказал Аттикус, – тетя делает мне большое одолжение и вам обоим тоже. Я не могу весь день сидеть с вами дома, и этим летом нам придется трудно.

- Да, сэр, – сказала я.

Я ничего не поняла. Мне только показалось, что не так уж Аттикус звал тетю Александру, это она сама все придумала. У нее была такая манера, она заявляла: так лучше для семьи, – вот, наверно, и к нам она поэтому переехала.

Мейкомб встретил тетю Александру очень приветливо. Мисс Моди Эткинсон испекла свой любимый торт, до того пропитанный наливкой, что я стала пьяная; мисс Стивени Кроуфорд приходила в гости и сидела часами, причем больше все качала головой и говорила «гм‑гм». Мисс Рейчел зазывала тетю днем пить кофе, и даже мистер Натан Рэдли один раз заглянул к нам во двор и сказал, что рад ее видеть.

Потом тетя Александра расположилась у нас как дома, и все пошло своим чередом, и можно было подумать, будто она весь век тут живет. Ее славу отличной хозяйки еще подкрепили угощения на собраниях миссионерского общества (тетя не доверяла Кэлпурнии печь и стряпать деликатесы, которые должны были поддерживать силы слушателей во время длиннейших докладов Общества распространения христианства на Востоке); она вступила в Мейкомбский дамский клуб и стала его секретарем. В глазах мейкомбского высшего света тетя Александра была последней представительницей аристократии: манерами обладала самыми изысканными, какие приобретаются только в лучших закрытых школах и пансионах; была образцом и авторитетом в вопросах морали; мастерски владела искусством намека и не знала себе равных по части сплетен. Когда она училась в школе, ни в одной хрестоматии не упоминалось о внутренних сомнениях, и тетя Александра понятия о них не имела. Она не ведала скуки и не упускала случая выступить в роли главного арбитра: наводила порядок, давала советы, остерегала и предупреждала.

Она никогда не забывала упомянуть о слабостях любого другого рода и племени, дабы возвысить славный род Финчей; эта привычка иногда злила Джима, а чаще забавляла.

- Тете надо быть поосторожнее в словах, она наводит критику чуть не на всех в Мейкомбе, а ведь половина города нам родия.

Молодой Сэм Мерриуэзер покончил с собой – и тетя Александра наставительно говорила: наклонность к самоубийству у них в роду. Стоило шестнадцатилетней девчонке в церковном хоре разок хихикнуть, и тетя Александра замечала:

- Вот видите, в роду Пенфилдов все женщины легкомысленны.

Кажется, любая мейкомбская семья отличалась какой‑нибудь наклонностью: к пьянству, к азартным играм, к скупости, к чудачествам.

Один раз тетя стала уверять нас, будто манера совать нос в чужие дела у мисс Стивени Кроуфорд наследственная, и Аттикус сказал:

- А знаешь, сестра, если вдуматься, до нашего поколения в роду Финчей все женились на двоюродных сестрах и выходили за двоюродных братьев. Так ты, пожалуй, скажешь, что у Финчей наклонность к кровосмешению?

Тетя сказала – нет, просто от этого у всех в нашей семье маленькие руки и ноги.

И что ее всегда волнует наследственность? Почему‑то мне представлялось так: люди благородные – это те, от чьего ума и талантов всем больше всего пользы; а у тети Александры как‑то так получалось, хоть она прямо и не говорила, будто чем дольше семья живет на одном месте, тем она благороднее.

- Тогда и Юэлы благородные, – сказал Джим.

Уже третье поколение семейства, к которому принадлежали Баррис Юэл и его братья, существовало на одном и том же клочке земли за городской свалкой, росло и кормилось за счет городской благотворительности.

А все‑таки в теории тети Александры была какая‑то правда. Мейкомб – старинный город. Расположен он на двадцать миль восточнее «Пристани Финча», слишком далеко от реки, что очень неудобно и странно для такого старого города. Впрочем, он стоял бы на самом берегу, если бы не один ловкий человек по фамилии Синкфилд; на заре времен этот Синкфилд держал гостиницу на перекрестке двух дорог, и это был единственный постоялый двор во всей округе. Синкфилд не был патриотом, он одинаково оказывал услуги и продавал патроны индейцам и белым поселенцам и нимало не задумывался, стоит ли его заведение на территории Алабамы или во владениях племени Ручья, лишь бы дело приносило доход. Дело процветало, а в это самое время губернатор Уильям Уайат Бибб решил упрочить покой и благоденствие вновь созданного округа и отрядил землемеров определить в точности, где находится его центр, чтобы здесь и обосновались местные власти. Землемеры остановились у Синкфилда и сообщили ему, что его постоялый двор входит в пределы округа Мейкомб, и показали, где именно разместится, по всей вероятности, административный центр округа. Не соверши Синкфилд дерзкого шага, чтобы остаться на бойком месте, центр этот расположился бы посреди Уинстоновых болот, унылых и ничем не примечательных. А вместо этого осью, вокруг которой рос и ширился округ Мейкомб, стал постоялый двор Синкфилда, ибо смекалистый хозяин в один прекрасный вечер, напоив своих постояльцев до того, что перед глазами у них все путалось и расплывалось, уговорил их вытащить карты и планы, малость отрезать там, чуточку прибавить тут и передвинуть центр округа на то место, которое ему, Синкфилду, было всего удобнее. А наутро они отправились восвояси и повезли с собою в переметных сумах, кроме карт, пять кварт наливки – по две бутылки на брата и одну губернатору.

Поскольку Мейкомб был основан как административный центр, он оказался не таким неряхой, как почти все города таких же размеров в штате Алабама. С самого начала дома строились солидно, здание суда выглядело весьма внушительно, улицы прокладывались широкие. Среди жителей Мейкомба немало было разного рода специалистов: сюда приезжали издалека, когда надо было вырвать больной зуб, пожаловаться на сердцебиение, починить экипаж, положить деньги в банк, очистить душу от греха, показать мулов ветеринару. Но в конце концов еще вопрос, мудро ли поступил в свое время Синкфилд. По его милости молодой город оказался слишком в стороне от единственного в ту пору общественного средства сообщения – от речных судов, – и жителю северной части округа приходилось тратить два дня на поездку в город Мейкомб за необходимыми покупками. Вот почему за сто лет город не разросся и остался все таким же островком среди пестрого моря хлопковых плантаций и густых лесов.

Война между Севером и Югом обошла Мейкомб стороной, но закон о «реконструкции» Юга и крах экономики все же вынудили город расти. Рос он не вширь. Новые люди появлялись редко, браки заключались между представителями одних и тех же семейств, так что постепенно все мейкомбцы стали немножко похожи друг на друга. Изредка кто‑нибудь вернется из отлучки и привезет с собою жену – уроженку Монтгомери или Мобила, но и от этого пройдет лишь едва заметная рябь по мирной глади семейного сходства. В годы моего детства жизнь текла почти без перемен.

Разумеется, жители Мейкомба делились на касты, но мне это представлялось так: люди взрослые, мейкомбские граждане нынешнего поколения, прожившие бок о бок многие годы, знают друг друга наизусть и ничем один другого удивить не могут; осанка, характер, цвет волос, даже жесты принимаются как само собою разумеющееся, что переходит из поколения в поколение и только совершенствуется со временем. И в повседневной жизни надежным руководством служат истины вроде: «Все Кроуфорды суют нос в чужие дела», «Каждый третий Мерриуэзер – меланхолик», «Делафилды с правдой не в ладах», «У всех Бьюфордов такая походка», – а стало быть, когда берешь у кого‑либо из Делафилдов чек, сперва наведи потихоньку справки в банке; мисс Моди Эткинсон сутулится, потому что она из Бьюфордов; и если миссис Грейс Мерриуэзер втихомолку потягивает джип из бутылок от сиропа, удивляться тут нечему – то же делала и ее мать.

Мейкомб сразу почуял в тете Александре родственную душу – Мейкомб, но не мы с Джимом. Я только диву давалась – неужели она родная сестра Аттикусу и дяде Джеку? – и даже вспомнила старые сказки про подменышей и корень мандрагоры, которыми в незапамятные времена пугал меня Джим.

В первый месяц ее жизни у нас все это были просто отвлеченные рассуждения – тетя Александра почти не разговаривала со мной и с Джимом, мы ее видели только во время еды да вечером перед сном. Ведь было лето, и мы весь день проводили на улице. Конечно, иной раз среди дня забежишь домой выпить воды, а в гостиной полно мейкомбских дам – потягивают чай, шепчутся, обмахиваются веерами, и я слышу:

- Джин Луиза, поди сюда, поздоровайся с нашими гостьями.

Я вхожу, и у тети становится такое лицо, будто она жалеет, что позвала меня, ведь я всегда в глине или в песке.

- Поздоровайся с кузиной Лили, – сказала один раз тетя Александра, поймав меня в прихожей.

- С кем? – переспросила я.

- Со своей кузиной Лили Брук.

- Разве она нам кузина? А я и не знала.

Тетя Александра улыбнулась так, что сразу видно было: она деликатно извиняется перед кузиной Лили и сурово осуждает меня. А когда кузина Лили Брук ушла, я уже знала – мне здорово попадет.

Весьма прискорбно, что наш отец не потрудился рассказать мне о семействе Финч и не внушил своим детям никакой гордости. Тетя призвала и Джима, он сел на диван рядом со мной и насторожился. Она вышла из комнаты и возвратилась с книжкой в темно‑красном переплете, на нем золотыми буквами было вытиснено: «Джошуа Сент‑Клер. Размышления».

- Эту книгу написал ваш кузен, – сказала тетя Александра. – Он был замечательный человек.

Джим внимательно осмотрел книжечку.

- Это тот самый кузен Джошуа, который столько лет просидел в сумасшедшем доме?

- Откуда ты знаешь? – спросила тетя Александра.

- Так ведь Аттикус говорит, этот кузен Джошуа был студентом и свихнулся. Аттикус говорит, он пытался застрелить ректора. Аттикус говорит, кузен Джошуа говорил, что ректор просто мусорщик, и хотел его застрелить из старинного пистолета, а пистолет разорвался у него в руках. Аттикус говорит, родным пришлось выложить пятьсот долларов, чтобы его вызволить…

Тетя Александра выпрямилась и застыла, точно аист на крыше.

- Довольно, – сказала она. – К этому мы еще вернемся.

Перед сном я пришла в комнату Джима попросить что‑нибудь почитать, и в это время к нему постучался Аттикус. Вошел, сел на край кровати, невозмутимо оглядел нас и вдруг улыбнулся.

- Э‑гм… – начал он. В последнее время он как‑то покашливал, прежде чем заговорить, и я уж думала, может, это он, наконец, становится старый, но с виду он был все такой же. – Право, не знаю, как бы вам сказать…

- Да прямо так и скажи, – посоветовал Джим. – Мы что‑нибудь натворили?

Отцу явно было не по себе.

- Нет, просто я хотел вам объяснить… тетя Александра меня попросила… Сын, ты ведь знаешь, что ты – Финч, правда?

- Так мне говорили. – Джим исподлобья поглядел на отца и, верно сам того не замечая, повысил голос: – Аттикус, в чем дело?

Аттикус перекинул ногу на ногу, скрестил руки.

- Я пытаюсь вас познакомить с обстоятельствами вашего происхождения.

Джим еще сильнее сморщился.

- Знаю я эту ерунду, – сказал он.

Аттикус вдруг стал серьезен. Он заговорил своим юридическим голосом:

- Ваша тетя просила меня по возможности довести до сознания твоего и Джин Луизы, что оба вы не какие‑нибудь безродные, за вами стоит несколько поколений, получивших безукоризненное воспитание…

Тут у меня по ноге побежал муравей, я стала его ловить, и Аттикус замолчал. Я почесала укушенное место.

- …безукоризненное воспитание, – повторил Аттикус, – и вы должны жить так, чтоб быть достойными вашего имени. Тетя Александра просила меня сказать вам, что вы должны себя вести, как подобает маленькой леди и юному джентльмену. Она намерена побеседовать с вами о нашей семье и о том, какую роль играли Финчи на протяжении долгих лет в жизни округа Мейкомб, тогда вы будете представлять себе, кто вы такие, и, может быть, постараетесь вести себя соответственно, – скороговоркой закончил он.

Мы с Джимом были ошарашены и, раскрыв рот, поглядели друг на друга, потом на Аттикуса – ему, видно, стал тесен воротничок. И ничего не ответили.

Немного погодя я взяла со столика гребенку Джима и провела зубцами по краю доски.

- Перестань трещать, – сказал Аттикус.

Сказал резко и очень обидно. Я не довела гребенку до конца и швырнула ее на пол. Неизвестно почему я заплакала и никак не могла перестать. Это не мой отец. Мой отец никогда так не думал. И никогда так не говорил. Это его тетя Александра заставила. Сквозь слезы я увидела Джима – он стоял так же уныло и одиноко и голову свесил набок.

Идти было некуда, но я повернулась, хотела уйти – и передо мной оказалась жилетка Аттикуса. Я уткнулась в нее и услышала за светло‑синей материей знакомые тихие звуки: тикали часы, похрустывала крахмальная рубашка, негромко, ровно стучало сердце.

- У тебя бурчит в животе, – сказала я.

- Знаю, – сказал Аттикус.

- А ты выпей соды.

- Выпью.

- Аттикус, как же мы теперь будем? Все станет по‑другому, и ты…

Он погладил меня по затылку.

- Не волнуйся, – сказал он. – Погоди волноваться.

И тут я поняла – он опять с нами. Ноги у меня уже не были как чужие, и я подняла голову.

- Ты правда хочешь, чтобы мы были такие? Ничего я не помню, как это Финчам полагается по‑особенному себя вести…

- И не надо вспоминать. Оставим это.

Он вышел. Он чуть было не хлопнул дверью, но в последнюю минуту спохватился и тихо ее притворил. Мы с Джимом еще смотрели вслед, и вдруг дверь опять отворилась, и в нее заглянул Аттикус. Он высоко поднял брови, очки соскользнули на кончик носа.

- Кажется, я становлюсь все больше похож на кузена Джошуа? Как по‑вашему, может, я тоже обойдусь нашему семейству в пятьсот долларов?

Теперь‑то я понимаю, чего добивался от нас Аттикус, но ведь он был всего лишь мужчина. А с такими тонкостями воспитания умеют справляться только женщины.