Библиотека

Много было телефонных звонков, много речей в защиту преступника, потом от его матери пришло длинное письмо с прощением, и, наконец, порешили, что Дилл останется. Неделю мы прожили спокойно. После этого мы, кажется, уже не знали покоя. Все стало как в страшном сне.

Это началось однажды вечером после ужина. Дилл еще был у нас; тетя Александра сидела в своем кресле в углу, Аттикус – в своем; мы с Джимом растянулись на полу и читали. Неделя прошла мирно: я слушалась тетю; Джим, хоть и стал уже слишком большой для нашего домика на платане, помогал нам с Диллом мастерить для него новую веревочную лестницу; Дилл придумал новый верный способ выманить Страшилу Рэдли из дому и самим остаться целыми и невредимыми: надо просто насыпать лимонных леденцов по дорожке от черного хода Рэдли до калитки, и он сам пойдет по ней, как муравей. В дверь постучали. Джим пошел открывать, потом вернулся и сказал, что это мистер Гек Тейт.

- Так пригласи его войти, – сказал Аттикус.

- Я уже приглашал. Там во дворе еще какие‑то люди, они хотят, чтоб ты вышел к ним.

В Мейкомбе взрослые остаются за дверью только в двух случаях: если в доме покойник и если замешана политика.

Я подумала, кто же это умер? Мы с Джимом пошли было к дверям, но Аттикус крикнул:

- Сидите дома!

Джим погасил свет в гостиной и прижался носом к стеклу. Тетя Александра запротестовала.

- Одну секунду, тетя, – сказал он, – я только посмотрю, кто там пришел.

Мы с Диллом стали смотреть в другое окно. Аттикуса окружили какие‑то люди. Кажется, они говорили все разом.

- …завтра переведем его в окружную тюрьму, – говорил мистер Тейт. – Я вовсе не хочу никаких неприятностей, но не могу поручиться, что их не будет…

- Не глупите, Гек, – сказал Аттикус. – Мы не где‑нибудь, а в Мейкомбе.

- …говорю, мне просто неспокойно.

- Гек, мы для того и получили отсрочку, чтобы не надо было ни о чем беспокоиться, – сказал Аттикус. – Сегодня суббота. Суд, вероятно, состоится в понедельник. Неужели вы не можете подержать его здесь одну ночь? Навряд ли кто‑нибудь в Мейкомбе поставит мне в вину, что я не отказываюсь от клиента, все знают – времена сейчас тяжелые.

Все вдруг развеселились, но сейчас же затихли, потому что мистер Линк Диз сказал:

- Из здешних‑то никто ничего не затевает, меня беспокоит эта шатия из Старого Сарэма… А вы не можете добиться… как это называется, Гек?

- Передачи дела в другой округ, – подсказал мистер Тейт. – Сейчас от этого, кажется, толку не будет.

Аттикус что‑то сказал, я не расслышала. Обернулась к Джиму, но он только отмахнулся – молчи, мол.

- …и потом, – продолжал Аттикус погромче, – вы ведь не боитесь этой публики, верно?

- …знаете, каковы они, когда налакаются.

- По воскресеньям они обычно не пьют, они полдня проводят в церкви, – сказал Аттикус.

- Ну, это случай особый, – сказал кто‑то.

Они все гудели и переговаривались, и, наконец, тетя сказала – если Джим не зажжет свет в гостиной, это будет позор для всей семьи. Но Джим не слышал.

- …не пойму, во‑первых, чего ради вы за это взялись, Аттикус, – говорил мистер Линк Диз. – Вы на этом деле можете все потерять. Все как есть.

- Вы серьезно так думаете?

Когда Аттикус задает этот вопрос – берегись! «Ты серьезно думаешь сделать этот ход, Глазастик?» Хлоп, хлоп, хлоп – и на доске не остается ни одной моей шашки. «Ты серьезно так думаешь, сын? Тогда почитай‑ка вот это». И целый вечер Джим мается, одолевая речи Генри В.Грейди.

- Послушайте, Линк, может быть, этот малый и сядет на электрический стул, но сначала все узнают правду, – ровным голосом сказал Аттикус. – А вы ее знаете.

Поднялся ропот. Аттикус шагнул назад к крыльцу, по все подступили ближе, и шум стал каким‑то зловещим.

- Аттикус! – вдруг крикнул Джим. – Телефон звонит!

Все вздрогнули от неожиданности и отодвинулись; этих людей мы видели каждый день: тут были лавочники, кое‑кто из мейкомбских фермеров; тут были и доктор Рейнолдс и мистер Эйвери.

- Так ты подойди к телефону, – отозвался Аттикус.

Все засмеялись и разошлись. Аттикус вошел в гостиную, щелкнул выключателем и увидел, что Джим сидит у окна весь бледный, только кончик носа красный, потому что он был прижат к стеклу.

- Что это вы тут сидите в темноте? – удивился Аттикус.

Джим смотрел, как он сел в кресло и взялся за вечернюю газету. Иногда мне кажется, Аттикус все самые важные события своей жизни обдумывает на досуге, укрывшись за страницами «Мобил реджистер», «Бирмингем ньюс» и «Монтгомери эдвертайзер».

Джим подошел к Аттикусу.

- Они приходили за тобой, да? Они хотели с тобой расправиться?

Аттикус опустил газету и поглядел на Джима.

- Чего это ты начитался? – спросил он. Потом прибавил добрым голосом: – Нет, сын, это наши друзья.

- Это не… не шайка? – Джим смотрел исподлобья.

Аттикус хотел сдержать улыбку, но не сумел.

- Нет, у нас в Мейкомбе не бывает разъяренной толпы и прочих глупостей. Я никогда не слыхал, чтобы у нас свирепствовали банды.

- Одно время ку‑клукс‑клан охотился на католиков.

- Я и про католиков в Мейкомбе никогда не слыхал, – сказал Аттикус. – Ты что‑то путаешь. Давно уже, примерно в девятьсот двадцатом году, тут существовал ку‑клукс‑клан, но это была по преимуществу организация политическая. И никого они тогда не могли испугать. Как‑то они устроили демонстрацию у дома мистера Сэма Ливи, по Сэм вышел на крыльцо и сказал, что, видно, плохи их дела, раз они ходят вокруг пего в балахонах, которые из его же полотна и шили. До того их застыдил, что они ушли.

Семейство Ливи отвечало всем требованиям, которые предъявлялись в Мейкомбе к людям благородным: Ливи употребляли с пользой свой ум и способности, и уже пять поколений жили в нашем городе на одном и том же месте.

- Ку‑клукс‑клан умер и никогда не воскреснет, – сказал Аттикус.

Я пошла проводить Дилла, потом вернулась и из‑за двери услышала, как Аттикус говорит тете:

- …наравне со всеми готов отдать дань уважения женщинам Юга, но отнюдь не жертвовать человеческой жизнью в угоду мифу, защищая их от опасности, которая им не грозит.

Голос у него был такой… я подумала – опять они ссорятся.

Я пошла искать Джима, он был у себя – лежал на кровати и о чем‑то думал.

- Они поругались? – спросила я.

- Вроде того. Она все донимает его из‑за Тома Робинсона. Она почти что сказала Аттикусу, что он позорит всю семью. Я… я боюсь, Глазастик.

- Чего боишься?

- Боюсь за Аттикуса. Вдруг с ним что‑нибудь случится?

Я стала его расспрашивать, но Джим напустил на себя таинственность и только и отвечал – отвяжись да не приставай.

Назавтра было воскресенье. В перерыве между воскресной школой и службой все вышли немножко размяться, и я увидела во дворе Аттикуса, его окружили какие‑то люди. Тут был и мистер Гек Тейт, и я подумала, может, он прозрел и поверил в бога. Раньше он никогда не ходил в церковь. Тут был даже мистер Андервуд. Мистер Андервуд никогда нигде не бывал и ничем не занимался, кроме «Мейкомб трибюн» – он один был и владельцем газеты, и редактором, и наборщиком. С утра до ночи он не отходил от своего линотипа и только, чтобы подкрепиться, отпивал по глотку вишневки – у него тут же всегда стоял целый кувшин. Он редко выходил узнавать новости, люди сами к нему приходили и рассказывали. Говорили, он весь номер газеты сам сочиняет и сам печатает на своем линотипе. И это было очень похоже на правду. Уж, наверно, случилось что‑то необыкновенное, раз мистер Андервуд вылез на свет божий.

Я перехватила Аттикуса на пороге, и он сказал – Тома Робинсона перевели в мейкомбскую тюрьму. И сказал еще, пожалуй, не мне, а себе – если б его с самого начала тут держали, ничего бы и не было, все сошло бы спокойно. Он сел на свое место в третьем ряду и запел «Приближусь я к тебе, господь», он немного отставал от всех, и его густой голос звучал совсем отдельно. Он никогда не садился вместе с нами. В церкви он любил быть сам по себе.

По воскресеньям все в доме делают вид, что все хорошо, а с тех пор, как у нас поселилась тетя Александра, стало еще противнее. Сразу после обеда Аттикус удирал к себе в кабинет, иногда мы заглянем к нему, а он сидит, откинувшись в вертящемся кресле, и читает. Тетя Александра укладывалась на два часа вздремнуть и грозилась – пусть только мы попробуем шуметь во дворе, когда все соседи отдыхают. Джим тоже дожил до такого возраста, что уходил к себе с целой кипой футбольных журналов. Нам с Диллом только и оставалось в воскресенье втихомолку играть на Оленьем лугу.

Стрелять из духового ружья по воскресеньям не разрешалось, и мы с Диллом погоняли немного по лугу футбольный мяч Джима, но это было скучно. Дилл сказал – пойдем поглядим, может, удастся увидеть Страшилу Рэдли. Я сказала – пожалуй, нехорошо к нему приставать, и начала рассказывать Диллу про все, что случилось за эту зиму. Он слушал и удивлялся.

К ужину мы разошлись по домам, а после ужина мы с Джимом собирались, как всегда, весь вечер читать, но тут Аттикус нас удивил: он вышел в гостиную, и в руках у него был длинный электрический провод. И на одном конце – лампочка.

- Я ненадолго уйду, – сказал он. – Когда вернусь, вы все будете уже в постели, так что пожелаю вам спокойной ночи.

Надел шляпу и вышел из дому с черного хода.

- Он берет машину, – сказал Джим.

У нашего отца были свои странности: во‑первых, он никогда не ел сладкого, во‑вторых, любил ходить пешком. Сколько я себя помню, в гараже всегда стоял чистенький, аккуратный «шевроле», и Аттикус всегда разъезжал на нем по делам, но в самом Мейкомбе в свою контору и обратно он по два раза в день ходил пешком, а это означало около двух миль. Он говорил: ходьба – это его единственный спорт. А в Мейкомбе считают: если человек идет пройтись просто так, без определенной цели, значит, он и вообще такой – ни к чему не стремится и ничего никогда не достигнет.

Потом я пожелала тете и брату спокойной ночи и давно уже лежала и читала, и тут в комнате Джима начался какой‑то непонятный шум. Ко сну он обычно готовился не так, я каждый звук знала наизусть, и я постучалась к нему.

- Ты почему не ложишься?

- Сбегаю ненадолго в город. – Он натягивал штаны.

- А зачем? Уже почти десять часов.

Это он знал, по все равно собрался уходить.

- Тогда и я с тобой. И если ты скажешь не ходить, я все равно пойду, слышишь?

Джим понял, что так просто я дома не останусь, придется со мной драться, а значит, злить тетю, и нехотя сдался.

Я быстро оделась. Мы подождали, пока у тети погас свет, и тихо вышли с заднего крыльца. Ночь была темная, безлунная.

- Дилл тоже захотел бы пойти, – прошептала я.

- Пускай идет, – хмуро ответил Джим.

Мы перескочили через низенькую ограду, перешли двор мисс Рейчел и стали под окном Дилла. Джим крикнул перепелом.

За стеклом появилось лицо Дилла, сразу исчезло, а через пять минут он отворил окно и вылез к нам. Как человек бывалый, он не стал ни о чем спрашивать, пока мы не вышли на улицу.

- Что случилось?

- У Джима бродячий приступ.

Кэлпурния говорила – у всех мальчишек в его годы бывает бродячая болезнь.

- Просто так захотелось, – сказал Джим. – Просто так.

Миновали дом миссис Дюбоз, он стоял пустой, с закрытыми ставнями, камелии чуть виднелись среди разросшейся крапивы и полыни. До угла – до почты – оставалось пройти еще восемь домов.

Южная сторона площади была пустынна. На каждом углу щетинились огромные араукарии, между ними, в свете уличных фонарей поблескивала железная коновязь. Свет горел еще в общественной уборной, а больше с этой стороны здания суда не было ни огонька. Площадь перед судом была квадратная, со всех сторон магазины, в них, где‑то в глубине, тоже виднелся слабый свет.

Когда Аттикус только начал работать адвокатом, его контора помещалась в самом здании суда, по через несколько лет он перебрался в здание городского банка, там было тише и спокойнее. Мы завернули за угол и увидели перед банком машину «шевроле».

- Он здесь, – сказал Джим.

Но Аттикуса здесь не было. К его конторе вел длинный коридор. Будь за его дверью свет, мы бы увидели табличку с небольшими четкими буквами: АТТИКУС ФИНЧ, АДВОКАТ. Сейчас тут было темно.

Джим еще раз всмотрелся в темноту за стеклянной дверью банка. Нажал ручку двери. Заперто.

- Пройдем‑ка по улице. Может, он зашел к мистеру Андервуду.

Мистер Андервуд не только выпускал газету «Мейкомб триб юн», он и жил в редакции. Вернее, над ней. О том, что происходит в суде и в тюрьме, он узнавал, просто‑напросто глядя из окна второго этажа. Его дом стоял на северо‑западном углу площади, идти к нему надо было мимо тюрьмы.

Тюрьма была самым почтенным и самым безобразным зданием во всем Мейкомбе. Аттикус говорил, такое мог бы придумать кузен Джошуа Сент‑Клер. И правда – это было как в бреду. Все дома в городе простые и обыкновенные, с прямыми широкими фасадами и покатыми крышами, и вдруг ни с того ни с сего торчит крохотный готический храмик – одна камера в ширину, две в высоту, и все это дополняется контрфорсами и зубчатыми башенками. А оттого, что фасад тюрьмы был из красного кирпича и в окнах, какие бывают только в церкви, виднелись толстые стальные решетки, все это выглядело совсем уж неправдоподобно. И добро бы еще эта нелепость стояла на каком‑нибудь одиноком холме, но она была втиснута между «Скобяными изделиями» Тиндела и редакцией «Мейкомб трибюн». Тюрьма у нас в Мейкомбе вызывала постоянные споры – хулители говорили – это точь‑в‑точь уборная времен королевы Виктории; а их противники уверяли – такое здание придает городу почтенный, благородный вид, и заезжему человеку нипочем не догадаться, что там внутри полно черномазых.

Мы шли по тротуару и вдруг увидели поодаль одинокий огонек.

- Странно, – сказал Джим, – у тюрьмы снаружи фонаря нет.

- Вроде это лампочка над дверью, – сказал Дилл.

Сквозь прутья решетки из окна второго этажа свисал длинный провод. В свете голой, без колпака, лампочки сидел у входа Аттикус. Он, видно, принес из своей конторы стул, приставил его к двери и теперь читал, не обращая никакого внимания на мотыльков и всякую ночную мошкару, которая вилась у него над головой.

Я хотела побежать, но Джим схватил меня за руку.

- Не ходи к нему, – сказал он, – еще рассердится. Он здесь – и все в порядке, пошли домой. Я только хотел посмотреть, где он.

Мы стали наискосок переходить площадь, и тут по Меридианскому шоссе медленно, одна за другой, подъехали четыре запыленные машины. Они обогнули площадь, миновали банк и остановились напротив тюрьмы.

Из машин никто не вышел. Аттикус поднял голову от газеты. Аккуратно ее сложил, опустил на колени и сдвинул шляпу на затылок. Похоже, он ждал, что они приедут.

- Пошли, – прошептал Джим.

Мы кинулись через площадь, потом по улице и спрятались за киоском. Джим осторожно выглянул.

- Можно еще поближе, – сказал он.

Мы побежали к магазину Тиндела – отсюда было совсем близко, нам все видно, а нас никто не заметит.

Приезжие по одному, по двое вылезали из машин. Сначала они были как тени, потом двинулись к тюрьме, и при свете стало видно, что все они большие, плотные. Аттикус не двинулся с места. Широкие спины заслонили его от нас.

- Он здесь, мистер Финч? – спросил кто‑то.

- Здесь, – отозвался Аттикус. – Он спит, не разбудите его.

Много позже я поняла, как жутко и смешно это было при тех далеко не забавных обстоятельствах, по отца «послушались: люди стали говорить вполголоса.

- Вы знаете, зачем мы пришли, – сказал кто‑то другой. – Отойдите от двери, мистер Финч.

- Поезжайте домой, Уолтер, – вежливо сказал Аттикус. – Гек Тейт где‑то поблизости.

- Черта с два! – сказал еще кто‑то. – Гек со своими подручными рыщет по лесу, до утра оттуда не вылезет.

- Вот как? С чего бы это?

- Ищет ветра в поле, – был краткий ответ. – Вы про это не думали, мистер Финч?

- Думал, но не верил. – Голос моего отца звучал все так же спокойно. – Что ж, это меняет дело, не так ли?

- Ну, ясно, – сказал еще чей‑то бас. Говорившего было не разглядеть.

- Вы серьезно так думаете?

Второй раз за два дня я слышала от Аттикуса этот вопрос – значит, сейчас кому‑то достанется на орехи. На это стоит поглядеть! Я вывернулась из‑под руки Джима и во весь дух побежала к Аттикусу.

Джим вскрикнул и бросился за мной, но они с Диллом меня не догнали. Я протолкалась среди темных фигур, от которых шел тяжелый запах, и выбежала в круг света.

- Аттикус, привет!

Я думала – вот он обрадуется! – но лицо у него сделалось такое, что все мое веселье пропало. Глаза у него стали просто‑напросто испуганные, но это сразу прошло, как только сквозь толпу пробрались Джим и Дилл.

Пахло спиртным перегаром и хлевом, я огляделась – все кругом были чужие. Не те, которые приходили вчера вечером. Меня бросило в жар от смущения: я так победоносно выскочила, а на меня смотрят совсем незнакомые люди!

Аттикус поднялся со стула, он двигался медленно, как старик. Он аккуратно разгладил газету по складкам и бережно отложил. Пальцы его слегка дрожали.

- Иди домой, Джим, – сказал он. – Отведи сестру и Дилла домой.

Мы привыкли, когда Аттикус что‑нибудь велит, слушаться – может, и не всегда охотно, но быстро, – а тут Джим стоял с таким видом, будто и не собирался тронуться с места.

- Иди домой, я сказал.

Джим покачал головой. Аттикус уперся кулаками в бока – и Джим тоже, и так они стояли друг против друга, очень разные: у Джима мягкие каштановые волосы, карие глаза, продолговатое лицо, уши плотно прилегают к голове – он весь в маму, а у Аттикуса волосы черные с проседью, черты лица прямые, резкие, и все‑таки мне показалось, они похожи. Это потому, что оба смотрели вызывающе.

- Сын, я сказал: иди домой.

Джим только головой помотал.

- Вот я его отправлю домой, – сказал какой‑то верзила, сгреб Джима за шиворот и так отшвырнул, что Джим едва удержался на ногах.

- Не тронь его!

И я наподдала этому дядьке ногой. Я была босиком и очень удивилась, что он весь сморщился, охнул и отступил. Я хотела стукнуть его по коленке, но попала слишком высоко.

- Хватит, Глазастик, – Аттикус взял меня за плечо. – Не лягайся и не брыкайся. Тише, – прервал он, когда я хотела что‑то сказать в свое оправдание.

- А пускай они не трогают Джима, – сказала я.

- Ладно, мистер Финч, заберите их отсюда, – проворчал кто‑то. – Даем вам на это дело пятнадцать секунд.

Аттикус стоял среди этих непонятных людей и старался заставить Джима послушаться. Он грозил, убеждал, наконец даже сказал:

- Я тебя прошу, Джим, уведи их.

А Джим в ответ упрямо твердил одно:

- Не пойду.

Мне все это стало надоедать, но я чувствовала – Джим не зря упрямится, ведь он знает, как ему Аттикус задаст, когда уж мы все придем домой. Я стала осматриваться. Была теплая летняя ночь, но почти на всех этих людях комбинезоны и грубые бумажные рубашки были застегнуты наглухо, до самого подбородка. Наверно, все они боятся простуды, подумала я, вот и рукава у них не засучены, и даже манжеты застегнуты. Те, кто был в шляпах, нахлобучили их на самые брови. И все они были какие‑то мрачные, смотрели сонно, как будто им непривычно в такой поздний час оказаться на ногах. Я еще раз поискала, нет ли тут хоть одного знакомого лица, они стояли полукругом, и того, что стоял посередине, я вдруг узнала.

- Привет, мистер Канингем!

Он меня словно и не слышал.

- Привет, мистер Канингем! Как у вас с ущемлением прав?

Положение дел Уолтера Канингема‑старшего было мне хорошо известно, Аттикус когда‑то подробно мне все это растолковал. Рослый, плечистый, он как‑то растерянно заморгал и сунул большие пальцы под лямки комбинезона. Казалось, ему не по себе; он откашлялся и посмотрел в сторону. Мое дружеское приветствие осталось без ответа.

Мистер Канингем был без шляпы, лоб его казался очень белым, а все лицо, обожженное солнцем, особенно темным – наверно, всегда он ходит в шляпе. Он переступил с ноги на ногу – башмаки у него были огромные, грубые.

- Бы меня не узнаете, мистер Канингем? Я Джин Луиза Финч. Вы нам один раз принесли орехов, помните?

Кажется, я старалась зря – ужасно неловко, когда случайный знакомый потом тебя не узнает.

- Я учусь вместе с Уолтером, – сделала я новую попытку. – Ведь это ваш сын, правда? Правда, сэр?

Мистер Канингем чуть заметно кивнул. Все‑таки он меня узнал!

- Мы с Уолтером в одном классе, – продолжала я, – он очень хорошо учится. И он славный, – прибавила я, – правда, правда, он хороший. Один раз он приходил к нам обедать. Может быть, он вам про меня рассказывал, один раз я его поколотила, а он ничего, он правда славный. Вы ему передайте от меня привет, ладно?

Аттикус когда‑то мне объяснил: если ты человек вежливый, говори с другими не про то, что интересно тебе, а про то, что интересно им. Мистеру Канингему, видно, было совсем не интересно слушать про своего сына, а мне так хотелось, чтоб ему не было скучно, и я с горя сделала последнюю попытку – может, все‑таки интереснее поговорить про ущемление.

- Ущемление – это очень неприятная штука, – стала я ему объяснять.

И тут, наконец, я заметила, что обращаюсь с речью к целой толпе. Все они смотрели на меня, некоторые даже рот раскрыли. Аттикус уже не приставал к Джиму, они оба стояли рядом с Диллом. И они тоже смотрели и слушали как заколдованные. Аттикус даже рот приоткрыл, а он всегда объяснял, что это не очень‑то красиво. Наши взгляды встретились, и он закрыл рот.

- Знаешь, Аттикус, я вот говорю мистеру Канингему, конечно, когда ущемление прав, это очень плохо, но ты ведь говорил не волноваться, такие дела иногда долго тянутся… и вы уж как‑нибудь общими силами выпутаетесь…

И я окончательно замолчала и только думала, какая я дура. Видно, про ущемление хорошо разговаривать только в гостиной.

У меня даже голова вспотела: не могу я, когда целая куча народу на меня смотрит. Все стояли и молчали.

- Что случилось? – спросила я.

Аттикус не ответил. Я оглянулась на мистера Канингема, у него тоже лицо было невозмутимое. А потом он поступил очень странно. Он присел на корточки и обеими руками взял меня за плечи.

- Я ему передам от тебя привет, маленькая леди, – сказал он.

Встал, выпрямился и махнул огромной ручищей.

- Пошли отсюда! – крикнул он. – Поехали, ребята!

И так же, как пришли, но двое, по одному они двинулись, волоча йоги, к своим расхлябанным машинам. Захлопали дверцы, зачихали моторы – и все уехали.

Я обернулась к Аттикусу, а он, оказывается, отошел и прислонился лбом к стене тюрьмы. Я подошла и потянула его за рукав.

- Теперь мы пойдем домой?

Он кивнул, достал платок, утер лицо и громко высморкался.

- Мистер Финч, – позвал из темноты, откуда‑то сверху, тихий хриплый голос. – Они ушли?

Аттикус отошел от стены и поднял голову.

- Ушли, – сказал он. – Поспи немного, Том. Они не вернутся.

С другой стороны в темноте раздался еще один голос.

- Уж будьте уверены, что не вернутся, – сказал он резко. – Я все время был начеку, Аттикус.

Из окна над редакцией «Мейкомб трибюн» высунулся мистер Андервуд с двустволкой в руках.

Было поздно, я устала, глаза у меня слипались: казалось, Аттикус и мистер Андервуд проговорят до утра, один – высунувшись из окна, другой – задрав к нему голову. Наконец Аттикус подошел к нам, погасил лампочку над дверью тюрьмы и подхватил стул.

- Можно, я его понесу, мистер Финч? – попросил Дилл.

За все время это были его первые слова.

- Спасибо, дружок.

И мы пошли к банку – Аттикус с Джимом впереди, я и Дилл за ними. Дилл тащил стул и поэтому шел медленнее. Аттикус с Джимом ушли вперед, и я думала, Аттикус его здорово ругает – почему не пошел домой, – но ошиблась. Они как раз поравнялись с фонарем, и видно было: Аттикус поднял руку и взъерошил Джиму волосы – никаких других нежностей он не признавал.