Библиотека

- Джим, – сказала я, – а вон там не Юэлы сидят?

- Ш‑ш, – сказал Джим. – Мистер Тейт дает показания.

Мистер Тейт для такого случая принарядился. На нем был самый обыкновенный костюм, так что он стал похож на всех людей – ни высоких сапог, ни кожаной куртки, ни пояса с патронами. С этой минуты я перестала его бояться. Он сидел в свидетельском кресле, подавшись вперед, зажав руки между колен, и внимательно слушал выездного прокурора.

Этого прокурора, мистера Джилмера, мы почти не знали. Он был из Эбботсвила; мы его видели только во время судебных сессий, да и то редко, потому что обычно нас с Джимом суд мало интересовал. Мистер Джилмер был лысый, с гладко выбритым лицом, ему можно было дать и сорок лет и все шестьдесят. Сейчас он стоял к нам спиной, но мы знали – один глаз у него косит, и он ловко этим пользуется: он на тебя и не смотрит, а кажется, так и сверлит взглядом, и от этого присяжные и свидетели его боятся. Присяжные воображают, что он строго за ними следит, и стараются слушать внимательно, и свидетели тоже.

- …своими словами, мистер Тейт, – говорил он.

- Так вот, – сказал мистер Тейт собственным коленкам и потрогал очки. – Меня вызвали…

- Может быть, вы будете обращаться к присяжным, мистер Тейт? Благодарю вас. Кто именно вас вызвал?

- Меня позвал Боб… то, бишь, вот он, мистер Боб Юэл, это было вечером…

- Когда именно, сэр?

- Вечером двадцать первого ноября, – сказал мистер Тейт. – Я как раз собирался домой, и тут ко мне вошел Во… мистер Юэл, сам не свой, и сказал – идем скорей, один черномазый снасильничал над моей дочкой.

- И вы пошли?

- Ну конечно. Вскочил в машину и помчался.

- И что вы застали на месте происшествия?

- Она лежала на полу в первой комнате, как войдешь – направо. Она была порядком избита, я помог ей подняться на ноги, и она ополоснула лицо, там в углу стояло ведро, и сказала, что ей уже получше. Я спросил, кто ее обидел, и она сказала – Том Робинсон…

Судья Тейлор до сих пор внимательно разглядывал свои ногти, а тут поднял голову, будто ожидал возражений, но Аттикус молчал.

- …я спросил: это он ее так исколотил? И она сказала – да. Я спросил, одолел ли он ее, и она сказала – да. Тогда я пошел за Робинсоном и привел его к Юэлам. Она признала, что это он самый и есть, я его и забрал. Вот и все.

- Благодарю вас, – сказал мистер Джилмер.

Судья Тейлор сказал:

- Есть вопросы, Аттикус?

- Да, – сказал мой отец.

Он сидел за своим столом, не посередине, а сбоку, закинув ногу за ногу, одна рука его лежала на спинке стула.

- А вы врача вызвали, шериф? – спросил Аттикус. – Или, может быть, кто‑нибудь другой вызвал?

- Нет, сэр, – сказал мистер Тейт.

- Никто не позвал врача?

- Нет, сэр, – повторил мистер Тейт.

- Почему? – спросил Аттикус построже.

- Ну, очень просто. Это было ни к чему, мистер Финч. Она была порядком избита. Сразу видно было, что дело неладно.

- Но врача вы не вызвали? И, пока вы там были, никто другой за врачом не посылал, и не привел врача, и ее к врачу не отвел?

- Нет, сэр…

Тут вмешался судья Тейлор:

- Он уже три раза ответил вам на вопрос, Аттикус. Врача он не вызывал.

- Я только хотел удостовериться, – сказал Аттикус, и судья улыбнулся.

Рука Джима спокойно лежала на перилах галереи, а тут он вдруг вцепился в них изо всей силы и шумно перевел дух. Я поглядела вниз, в зал, там никто особенно не волновался, и я подумала, чего это он разыгрывает трагедию? Дилл слушает спокойно, и преподобный Сайкс рядом с ним – тоже.

- Ты чего? – шепотом спросила я, но Джим только сердито на меня зашипел.

- Шериф, – сказал Аттикус, – вы говорите, она была сильно избита. Как именно?

- Ну‑у…

- Вы просто опишите, Гек, какие следы побоев вы заметили.

- Ну, лицо было избито. И на руках повыше локтя видны были синяки, прошло‑то уже с полчаса…

- Откуда вы знаете?

Мистер Тейт усмехнулся.

- Виноват, это я с их слов. Во всяком случае, она была порядком избита, когда я туда пришел, и под глазом наливался здоровенный фонарь.

- Под которым глазом?

Мистер Тейт мигнул и обеими руками пригладил волосы.

- Дайте‑ка сообразить, – сказал он негромко и поглядел на Аттикуса так, будто думал: о каких пустяках спрашивает!

- Может быть, вспомните? – сказал Аттикус.

Мистер Тейт ткнул пальцем в кого‑то невидимого прямо перед собой и сказал:

- Левый глаз.

- Одну минуту, шериф, – сказал Аттикус. – Левый глаз – это если она перед вами стоит или если она смотрит в ту же сторону, что и вы?

- А, да, верно, – сказал мистер Тейт, – стало быть, это правый. У нее правый глаз был подбит, мистер Финч. Теперь я припоминаю, и щека и вся эта сторона в ссадинах и распухла…

Мистер Тейт опять замигал, словно вдруг что‑то понял. Повернулся и поглядел на Тома Робинсона. И Том Робинсон поднял голову, будто почувствовал его взгляд.

Аттикус, видно, тоже что‑то понял и порывисто поднялся.

- Шериф, повторите, пожалуйста, что вы сказали.

- Я сказал, у нее подбит был правый глаз.

- Не то…

Аттикус подошел к столу секретаря, наклонился и стал смотреть, как у того рука быстро бегает по бумаге. Секретарь остановился, перелистал блокнот со стенограммой и прочитал:

«Мистер Финч, теперь я припоминаю, и щека и вся эта сторона в ссадинах и распухла».

Аттикус выпрямился и поглядел на мистера Тейта.

- Повторите, пожалуйста, Гек, какая сторона?

- Правая сторона, мистер Финч, но были и еще синяки, про них тоже рассказать?

Аттикус, видно, уже хотел задать новый вопрос, но передумал и сказал:

- Да, так какие там были синяки?

И, пока мистер Тейт отвечал, Аттикус повернулся к Тому Робинсону, будто хотел сказать – это еще что за новости?

- …руки были в синяках и ссадинах, и шею она мне доказала. У нее на горле пальцы так и отпечатались…

- На горле, кругом? И сзади на шее тоже?

- Со всех сторон, мистер Финч, оно и не удивительно.

- Вот как?

- Ну да, сэр, у нее шея тоненькая, всякий может ее обхватить и…

- Пожалуйста, отвечайте на вопрос только «да» или «нет», шериф, – сухо сказал Аттикус, и мистер Тейт умолк.

Аттикус сел на свое место и кивнул прокурору, тот мотнул головой в сторону судьи, судья кивнул мистеру Тейту, и он неловко поднялся и сошел с возвышения.

Внизу люди завертели головами, зашаркали ногами, поднимали повыше младенцев, а нескольких малышей чуть не бегом вывели из зала. Негры позади нас тихонько перешептывались; Дилл спрашивал преподобного Сайкса, в чем тут суть, но тот сказал, что не знает. Пока что было очень скучно: никто не кричал и не грозил, юристы не препирались между собою, все шло просто и буднично – кажется, к немалому разочарованию всех собравшихся. Аттикус держался так мирно и доброжелательно, будто тут судились из‑за какой‑нибудь пустячной недвижимости. У него был особый дар успокаивать разгоравшиеся страсти, так что и дело об изнасиловании оказывалось сухим и скучным, как проповедь. Я уже не вспоминала с ужасом запах водочного перегара и хлева, сонных, угрюмых незнакомцев, хриплый голос, окликнувший в темноте: «Мистер Финч! Они ушли?» При свете дня наш дурной сон рассеялся, все кончится хорошо.

В публике все почувствовали себя так же непринужденно, как судья Тейлор, – все, кроме Джима. Он многозначительно усмехнулся, поглядел по сторонам и сказал что‑то такое про прямые и косвенные улики – ну и задается, подумала я.

- Роберт Ли Юэл! – громко вызвал секретарь суда.

Вскочил человечек, похожий на бентамского петуха, и с гордым видом прошествовал на свидетельское место, у него даже шея покраснела, когда он услыхал свое имя. А когда он повернулся и стал присягать да библии, мы увидели, что и лицо у него совсем красное. И ни капельки он не похож на генерала, в честь которого его назвали. Надо лбом торчит клок редких, недавно вымытых волос; нос тонкий, острый и блестит; а подбородка почти не видать – он совсем сливается с тощей морщинистой шеей.

- …и да поможет мне бог, – хрипло прокаркал он.

В каждом небольшом городе вроде Мейкомба найдутся свои юэлы. Никакие экономические приливы и отливы не меняют их положения – такие семьи живут, точно гости в своем округе, все равно, процветает он или переживает глубочайший упадок. Ни один самый строгий школьный инспектор не заставит их многочисленных отпрысков ходить в школу; ни один санитарный инспектор не избавит их от следов вырождения, от всевозможных паразитов и болезней, которые всегда одолевают тех, кто живет в грязи.

Мейкомбские Юэлы жили за городской свалкой в бывшей негритянской лачуге. Деревянные стены были все в заплатах из рифленого железа, крыша вместо черепицы выложена расплющенными консервными банками, и только по общим очертаниям можно догадаться, какова была эта лачуга вначале – квадратная, в четыре крохотные каморки, которые все выходили в длинный и узкий коридор, она неуклюже стояла на четырех неровных глыбах песчаника. Окна были не окна, а просто дыры в стене, летом их затягивали грязной марлей от мух, которые кишели на грудах отбросов.

Мухам приходилось туго, потому что Юэлы каждый день перерывали всю свалку и свою добычу (ту, что была несъедобна) стаскивали к лачуге; казалось, тут играл какой‑то сумасшедший ребенок: вместо изгороди торчали обломанные сучья, палки от старых метел, швабр и тому подобных орудий, и все это было увенчано ржавыми молотками, кривыми граблями, поломанными лопатами, топорами и мотыгами, прикрученными к палкам обрывками колючей проволоки. За этими заграждениями виднелся грязный двор, где на чурбаках и камнях были расставлены и разложены жалкие останки древнего «фордика», поломанное зубоврачебное кресло, старый‑престарый холодильник и еще всякая всячина: рваные башмаки, отжившие свой век радиоприемники, рамы от картин, жестянки из‑под консервов, и кругом усердно копались в земле тощие рыжие куры.

Впрочем, один угол этого двора своим видом приводил весь Мейкомб в недоумение. Вдоль изгороди стояли в ряд шесть облупившихся эмалированных ведер, а в них пышно цвели алые герани, так заботливо ухоженные, как будто они принадлежали самой мисс Моди Эткинсон (если бы только мисс Моди стала терпеть у себя в саду какую‑то герань!). Говорили, что их развела Мэйелла Юэл.

Никто толком не знал, сколько в этом доме детей. Одни говорили – шестеро, другие – девять; когда кто‑нибудь шел мимо, в окнах всегда торчали чумазые физиономии. Мимо почти никто и не ходил, разве только на рождество, когда приходский совет раздавал подарки беднякам, а мэр Мейкомба просил нас немножко помочь городскому мусорщику, и мы сами свозили на свалку осыпавшиеся елки и всякий хлам, оставшийся после праздника.

В минувшее рождество Аттикус и нас взял с собой. Грунтовая дорога бежала от шоссе стороной мимо свалки к небольшому негритянскому поселку, который начинался ярдах в пятистах за домом Юэлов. К свалке можно было попасть по шоссе либо проехать до самого поселка и уже после этого повернуть; почти все выбирали именно этот путь, мимо негритянских домишек. В холодных декабрьских сумерках они казались чистенькими и уютными, синеватый дымок поднимался из труб, двери были отворены и ярко светились от огня, пылавшего в очаге. И пахло в морозном воздухе превкусно – курами, поджаренным до хруста салом. Мы с Джимом различили еще запах жареной белки, а наш отец сумел учуять еще и опоссума и кролика – недаром он вырос вдали от города; однако все эти ароматы развеялись, когда мы поехали обратно мимо владений Юэлов.

Человек, стоявший сейчас на возвышении для свидетелей, обладал одним лишь преимуществом перед своими ближайшими соседями: если его долго отмывать дегтярным мылом в очень горячей воде, кожа его становилась белой.

- Вы мистер Роберт Юэл? – спросил мистер Джилмер.

- Будто сами не знаете, – ответил свидетель.

Мистер Джилмер настороженно выпрямился, и мне стало его жалко. Наверно, пора кое‑что объяснить. Я слышала, дети юристов, глядя, как ожесточенно спорят их родители в суде, начинают думать, будто адвокат противной стороны – личный враг их отца, и тяжело переживают яростные прения сторон, а потом страшно изумляются, когда в первый же перерыв отец выходит из зала суда под руку со своим мучителем. Мы с Джимом на этот счет не заблуждались. Выигрывал наш отец дело или проигрывал, это не было для нас трагедией. К сожалению, я не могу описать никаких наших бурных переживаний на эту тему, а если бы и пыталась, это было бы неправдой. Мы, конечно, сразу замечали, если прения становились более желчными, чем того требовала профессиональная этика, но так бывало, когда выступал не наш отец, а другие адвокаты. В жизни своей я не слышала, чтобы Аттикус повысил голос, разве что свидетель был туг на ухо. Мистер Джилмер делал свое дело, Аттикус – свое. К тому же Юэл был свидетель Джилмера и мог бы отвечать ему повежливее.

- Вы отец Мэйеллы Юэл? – задал мистер Джилмер следующий вопрос.

- Может, и нет, только теперь уж этого не узнать, мать‑то померла, – был ответ.

Судья Тейлор зашевелился. Он медленно повернул свое вертящееся кресло и снисходительно посмотрел на свидетеля.

- Вы отец Мэйеллы Юэл? – повторил он вопрос, но таким голосом, что в зале разом перестали смеяться.

- Да, сэр, – кротко ответил Юэл.

- Вы сегодня первый раз в суде? Помнится, я прежде вас не видал. – Юэл кивнул, что да, первый раз, и судья продолжал: – Так вот, давайте условимся. Пока я тут судьей, в этом зале никто больше не произнесет ни одного непристойного слова ни по какому поводу. Понятно?

Юэл кивнул, но я не уверена, что он и правда понял. Судья вздохнул и сказал:

- Продолжайте, мистер Джилмер.

- Благодарю вас, сэр. Мистер Юэл, не будете ли вы так добры рассказать нам своими словами, что произошло вечером двадцать первого ноября?

Джим усмехнулся и откинул волосы со лба. «Своими словами» – это была вечная присказка мистера Джилмера. Мы часто думали, чьими еще словами, по его мнению, может заговорить свидетель.

- Стал‑быть, вечером двадцать первого иду я из лесу с охапкой хворосту, дошел до забора – и слышу, Мэйелла визжит в доме, как свинья недорезанная…

Тут судья Тейлор пронзительно глянул на свидетеля, но, видно, решил, что слова эти сказаны без злого умысла, и только спросил сонным голосом:

- В какое время это было, мистер Юэл?

- Да перед закатом. Так вот, стал‑быть, слышу, Мэйелла визжит так, что чертям тошно… – и мистер Юэл осекся под новым грозным взглядом судьи.

- Итак, она громко кричала, – подсказал мистер Джилмер.

Мистер Юэл в растерянности поглядел на судью.

- Ну, услыхал я, как она орет, бросил хворост и побежал со всех ног, да наскочил на забор, насилу выпутался из проволоки, подбежал к окошку и вижу… – Юэл весь побагровел, выпрямился и ткнул пальцем в Тома Робинсона, – вижу, этот черномазый брюхатит мою Мэйеллу!

В зале суда у мистера Тейлора всегда царила тишина и спокойствие, и ему не часто приходилось пускать в ход свой молоток, но тут он колотил по столу добрых пять минут. Аттикус подошел к нему и что‑то ему говорил, мистер Гек Тейт – первое официальное лицо округа – стоял в проходе и призывал битком набитый зал к порядку. Среди негров позади нас прошел глухой ропот.

Преподобный Сайкс перегнулся через нас с Диллом и дернул Джима за рукав.

- Мистер Джим, – сказал он, – вы бы лучше отвели мисс Джин Луизу домой. Мистер Джим, вы меня слышите?

Джим повернул голову.

- Иди домой, Глазастик. Дилл, отведи ее домой.

- Ты меня заставь попробуй, – сказала я, с гордостью вспомнив спасительное разъяснение Аттикуса.

Джим свирепо посмотрел на меня.

- Я думаю, это не беда, ваше преподобие, она все равно ничего не понимает.

Я была смертельно оскорблена.

- Пожалуйста, но задавайся! Я все понимаю не хуже тебя!

- Да ладно тебе. Она этого не понимает, ваше преподобие, ей еще и девяти нет.

В черных глазах преподобного Сайкса была тревога.

- А мистер Финч знает, что вы все здесь? Неподходящее это дело для мисс Джин Луизы, да и для вас тоже, молодые люди.

Джим покачал головой.

- Мы слишком далеко, он нас тут не увидит. Да вы не беспокойтесь, ваше преподобие.

Я знала: Джим возьмет верх, его сейчас никакими силами не заставишь уйти. До поры до времени мы с Диллом в безопасности, но если Аттикус поднимет голову, он может нас заметить.

Судья Тейлор отчаянно стучал молотком, а мистер Юэл самодовольно расселся в свидетельском кресле и любовался тем, что натворил. Стоило ему сказать два слова, и беззаботная публика, которая пришла сюда развлечься, обратилась в мрачную, настороженную толпу – она ворчала, медленно затихая, будто загипнотизированная все слабеющими ударами молотка, и, наконец, в зале суда стало слышно только негромкое тук‑тук‑тук, будто судья легонько постукивал по скамье карандашом.

Судья Тейлор убедился, что публика опять стала послушная, и откинулся на спинку кресла. Вдруг стало видно, что он устал и что ему уже много лет, недаром Аттикус сказал – они с миссис Тейлор не так уж часто целуются, ему, наверно, уже под семьдесят.

- Меня просили очистить зал от публики или но крайней мере удалить женщин и детей, – сказал судья Тейлор. – До поры до времени я отклонил эту просьбу. Люди обычно видят и слышат то, что они хотят увидеть и услышать, и если им угодно приводить на подобные спектакли своих детей, это их право. Но одно я вам говорю твердо: вы будете смотреть и слушать молча, иначе придется вам покинуть этот зал, а прежде чем вы его покинете, я призову все это сборище к ответу за оскорбление суда. Мистер Юэл, соблаговолите, по возможности, давать показания, не выходя из рамок благопристойности. Продолжайте, мистер Джилмер.

Мистер Юэл походил на глухонемого. Я уверена, он никогда раньше не слыхивал таких слов, с какими к нему обратился судья Тейлор, и не мог их повторить, хотя беззвучно шевелил губами, – но суть он, видно, понял. Самодовольное выражение сползло с его лица и сменилось тупой сосредоточенностью, но это не обмануло судью Тейлора: все время, пока Юэл оставался на возвышении для свидетелей, судья не сводил с него глаз, будто бросал вызов – попробуй‑ка сделай что‑нибудь не так!

Мистер Джилмер и Аттикус переглянулись. Аттикус уже опять сидел на своем месте, подперев кулаком щеку, и нам не видно было его лица. Мистер Джилмер явно приуныл. Он приободрился, только когда услыхал вопрос судьи Тейлора:

- Мистер Юэл, видели ли вы, что обвиняемый вступил в половые отношения с вашей дочерью?

- Видел.

Публика хранила молчание, но обвиняемый что‑то негромко сказал. Аттикус пошептал ему на ухо, и Том Робинсон умолк.

- Вы сказали, что подошли к окну? – спросил мистер Джилмер.

- Да, сэр.

- Насколько высоко оно от земли?

- Фута три.

- И вам хорошо видна была комната?

- Да, сэр.

- Как же выглядела комната?

- Ну, стал‑быть, все раскидано, как после драки.

- Как вы поступили, когда увидели обвиняемого?

- Стал‑быть, побежал я кругом, к двери, да не поспел, он вперед меня из дому выскочил. Я его хорошо разглядел. А догонять не стал, уж больно за Мэйеллу расстроился. Вбегаю в дом, а она валяется на полу и ревет белугой…

- И как вы тогда поступили?

- Стал‑быть, я во всю прыть за Тейтом. Черномазого‑то я враз признал, он по ту сторону в осином гнезде живет, мимо нас всякий день ходит. Вот что я вам скажу, судья, я уж пятнадцать лет требую с наших окружных властей: выкурите, мол, оттуда черномазых, с ними по соседству и жить‑то опасно, да и моему именью один вред…

- Благодарю вас, мистер Юэл, – торопливо прервал его мистер Джилмер.

Свидетель почти сбежал с возвышения и налетел на Аттикуса, который встал со своего места, чтобы задать ему вопрос. Судья Тейлор позволил всем присутствующим немного посмеяться.

- Одну минуту, сэр, – дружелюбно сказал Аттикус. – Вы разрешите задать вам два‑три вопроса?

Мистер Юэл попятился к свидетельскому креслу, сел и уставился на Аттикуса высокомерным и подозрительным взглядом – в округе Мейкомб свидетели всегда так смотрят на адвоката противной стороны.

- Мистер Юэл, – начал Аттикус, – в тот вечер, видимо, вы много бегали. Помнится, вы сказали, что бежали к дому, подбежали к окну, вбежали в дом, подбежали к Мэйелле, побежали за мистером Тейтом. А за доктором вы заодно не сбегали?

- А на что он мне сдался. Я и сам видел, что к чему.

- Одного я все‑таки не понимаю, – сказал Аттикус. – Разве вас не беспокоило состояние Мэйеллы?

- Еще как, – сказал мистер Юэл. – Я ведь сам видел, кто тут виноватый.

- Нет, я не о том. Вы не подумали, что характер нанесенных ей увечий требует немедленного медицинского вмешательства?

- Чего это?

- Вы не подумали, что к ней сейчас же надо позвать доктора?

Свидетель отвечал: нет, не подумал, он отродясь не звал в дом докторов, а если их звать, выкладывай пять долларов.

- Это все? – спросил он.

- Не совсем, – небрежно заметил Аттикус. – Мистер Юэл, вы ведь слышали показания шерифа, не так ли?

- Чего это?

- Вы находились в зале суда, когда мистер Гек Тейт сидел на вашем теперешнем месте, не так ли? И вы слышали все, что он говорил, не так ли?

Мистер Юэл подумал‑подумал и, видно, решил, что ничего опасного в этом вопросе нет.

- Да, слыхал, – сказал он.

- Вы согласны, что он правильно описал увечья, нанесенные Мэйелле?

- Чего еще?

Аттикус обернулся к мистеру Джилмеру и улыбнулся. Мистер Юэл, видно, решил не баловать защитника вежливым обхождением.

- Мистер Тейт показал, что правый глаз у Мэйеллы был подбит, и лицо…

- Ну да, – сказал свидетель, – Тейт правильно говорил, я со всем согласный.

- Значит, согласны? – мягко сказал Аттикус. – Я только хотел удостовериться.

Он подошел к секретарю, сказал что‑то, и секретарь несколько минут подряд развлекал нас показаниями мистера Тейта, читал он их так выразительно, точно это были цифры из биржевого бюллетеня: «…который глаз… левый… а да верно стало быть это правый… у нее правый глаз был подбит мистер Финч теперь я припоминаю и щека и вся… (секретарь перевернул страницу) вся эта сторона в ссадинах и распухла… шериф повторите пожалуйста что вы сказали… я сказал у нее подбит был правый глаз…»

- Благодарю вас, Берт, – сказал Аттикус. – Вы слышали это еще раз, мистер Юэл. Имеете вы что‑либо к этому добавить? Согласны ли вы с показаниями шерифа?

- Тейт все верно говорил. У нее под глазом был фонарь, и сама вся избитая.

Этот человечек, видно, уже позабыл, как его сперва пристыдил судья. Он явно решил, что Аттикус противник не опасный. Он опять раскраснелся, напыжился, выгнул грудь колесом и больше прежнего стал похож на рыжего петуха. Мне показалось, он сейчас лопнет от важности, и тут Аттикус спросил:

- Мистер Юэл, умеете ли вы читать и писать?

- Протестую, – прервал мистер Джилмер. – Непонятно, при чем тут грамотность свидетеля, вопрос несущественный и к делу не относится.

Судья Тейлор хотел что‑то сказать, но Аттикус его опередил:

- Ваша честь, если вы разрешите задать этот вопрос и в дополнение еще один, вы все поймете.

- Хорошо, попробуем, – сказал судья Тейлор, – но смотрите, чтобы мы действительно поняли, Аттикус. Протест отклоняется.

Мистер Джилмер, кажется, с таким же любопытством, как и все мы, ждал ответа: при чем тут образование мистера Юэла?

- Повторяю вопрос, – сказал Аттикус. – Умеете вы читать и писать?

- Ясно, умею.

- Не будете ли вы любезны доказать нам это и написать свою фамилию?

- Ясно, докажу. А как же, по‑вашему, я расписываюсь, когда получаю пособие?

Ответ мистера Юэла пришелся по вкусу его согражданам. Внизу зашептались, захихикали – видно, восхищались его храбростью.

Я забеспокоилась. Аттикус как будто знает, что делает, а все‑таки мне казалось – он дал маху. Никогда, никогда, никогда на перекрестном допросе не задавай свидетелю вопрос, если не знаешь заранее, какой будет ответ, – это правило я усвоила с колыбели. А то ответ может оказаться совсем не такой, как надо, и погубит все дело.

Аттикус полез во внутренний карман и достал какой‑то конверт, потом из жилетного кармана вынул самопишущую ручку. Он двигался медленно, с ленцой и повернулся так, чтобы его хорошо видели все присяжные. Он снял колпачок самописки и аккуратно положил на стол. Легонько встряхнул ручку и вместе с конвертом подал ее свидетелю.

- Не будете ли вы так любезны расписаться вот здесь? – сказал он. – И, пожалуйста, чтобы все присяжные видели, как вы это делаете.

Мистер Юэл расписался на обратной стороне конверта, очень довольный собой, поднял голову – и встретил изумленный взгляд судьи Тейлора: судья уставился на него так, будто на свидетельском месте вдруг пышно зацвела гардения; мистер Джилмер тоже смотрел удивленно, даже привстал. И все присяжные смотрели на Юэла, один даже подался вперед и обеими руками ухватился за барьер.

- Чего не видали? – спросил свидетель.

- Вы, оказывается, левша, мистер Юэл, – сказал судья Тейлор.

Мистер Юэл сердито обернулся к нему и сказал: при чем тут левша, он человек богобоязненный, и нечего Аттикусу Финчу над ним измываться. Всякие жулики адвокатишки вроде Аттикуса Финча всегда над ним измывались и его обжуливали. Он уже говорил, как было дело, и еще хоть сорок раз скажет то же самое. Так он и сделал. На новые вопросы Аттикуса он твердил одно: он заглянул в окно, спугнул черномазого, потом подбегал к шерифу. В конце концов Аттикус его отпустил.

Мистер Джилмер задал ему еще один вопрос:

- Кстати, насчет того, что вы подписываетесь левой рукой: может быть, вы одинаково пользуетесь обеими руками, мистер Юэл?

- Ясно, нет. Я и одной левой управляюсь не хуже всякого другого. Не хуже всякого другого, – повторил он, злобно глянув в сторону защиты.

Джим втихомолку ужасно веселился. Он легонько постукивал кулаком по перилам и один раз прошептал:

- Теперь мы его приперли к стенке.

Я вовсе так не думала. По‑моему, Аттикус старался доказать, что мистер Юэл мог и сам исколотить Мэйеллу. Это я поняла. Раз у нее подбит правый глаз и разбита правая сторона лица, значит ее исколотил левша. Шерлок Холмс и Джим Финч тоже так подумали бы. Но, может быть, и Том Робинсон тоже левша. Как и мистер Гек Тейт, я представила, что передо мной кто‑то стоит, вообразила себе стремительную схватку и решила: наверно, Том Робинсон держал Мэйеллу правой рукой, а колотил левой. Я сверху посмотрела на него. Он сидел к нам спиной, но видно было, какие у него широкие плечи и крепкая шея. Конечно, он без труда бы с ней справился. Напрасно Джим цыплят до осени считает.