Библиотека

«Мне попадаются не лица, а личное оскорбление!»

Раневская

Раневская жила в большой коммуналке – в мире искусства – так, как лишь и можно там выжить: ворча, огрызаясь, руками и ногами вцепившись в дверь собственной комнатушки.

«Для меня всегда было загадкой – как великие актеры могли играть с артистами, от которых нечем заразиться, даже насморком. Как бы растолковать бездари: никто к вам не придет, потому что от вас нечего взять. Понятна моя мысль неглубокая?»

(Раневская, из зап. книжки)

Раневская говорила:

- Птицы ругаются, как актрисы из‑за ролей. Я видела как воробушек явно говорил колкости другому, крохотному и немощному, и в результате ткнул его клювом в голову. Все, как у людей.

- Я не признаю слова «играть». Играть можно в карты, на скачках, в шашки. На сцене жить нужно.

- Это не театр, а дачный сортир. В нынешний театр я хожу так, как в молодости шла на аборт, а в старости рвать зубы. Ведь знаете, как будто бы Станиславский не рождался. Они удивляются, зачем я каждый раз играю по‑новому.

О новой актрисе, принятой в театр «Моссовета»:

- И что только ни делает с человеком природа!

- У нее не лицо, а копыто, - говорила об одной актрисе Раневская.

- Смесь степного колокольчика с гремучей змеей, - говорила она о другой.

Главный художник «Моссовета» Александр Васильев характеризовался Раневской так: «Человек с уксусным голосом».

О коллегах‑артистах:

- У этой актрисы жопа висит и болтается, как сумка у гусара.

- У него голос – будто в цинковое ведро ссыт.

Об одном режиссере:

- Он умрет от расширения фантазии.

- Пипи в трамвае – все, что он сделал в искусстве.

Раневская о проходящей даме: «Такая задница называется «жопа‑игрунья».

А о другой: «С такой жопой надо сидеть дома!»

Обсуждая только что умершую подругу‑актрису: – Хотелось бы мне иметь ее ноги – у нее были прелестные ноги! Жалко – теперь пропадут…

Однажды Раневская участвовала в заседании приземной комиссии в театральном институте.

Час, два, три…

Последней абитуриентке, в качестве дополнительного вопроса, достается задание:

- Девушка, изобразите нам что‑нибудь очень эротическое, с крутым обломом в конце…

Через секунду приемная комиссия слышит нежный стон:

- А… аа… ааа… Аа‑а‑а‑пчхи!!!

Раневская и Марецкая идут по Тверской. Раневская говорит:

- Тот слепой, которому ты подала монетку, не притвора, он действительно не видит.

- Почему ты так решила?

- Он же сказал тебе: «Спасибо, красотка!»

Встречаются Раневская и Марлен Дитрих.

- Скажите, - спрашивает Раневская, - вот почему вы все такие худенькие да стройненькие, а мы – большие и толстые?

- Просто диета у нас особенная: утром – кекс, вечером – секс.

- Ну, а если не помогает?

- Тогда мучное исключить.

- Критикессы – амазонки в климаксе.

- Когда нужно пойти на собрание труппы, такое чувство, что сейчас предстоит дегустация меда с касторкой.

- Деляги, авантюристы и всякие мелкие жулики пера! Торгуют душой, как пуговицами.

Режиссера Варпаховского предупреждали: будьте бдительны. Будьте настороже. Раневская скажет вам, что родилась в недрах МХАТа.

- Очень хорошо, я и сам так считаю.

- Да, но после этого добавит, что вас бы не взяли во МХАТ даже гардеробщиком.

- С какой стати?

- Этого не знает никто. Она все может сказать.

- Я тоже кое‑что могу.

- Не делайте ей замечаний.

- Как, вообще?!

- Говорите, что мечтаете о точном психологическом рисунке.

- И все?

- Все. Впрочем, этого тоже не говорите.

- Но так же нельзя работать!

- Будьте бдительны.

Варпаховский начал издалека. Причем в буквальном смысле: на некотором расстоянии от театра. Репещии происходили наедине с Раневской, на одной из скамеек Сретенского бульвара. Ей это показалось забавным: заодно и воздухом можно дышать.

- Фаина Георгиевна, произносите текст таким образом, чтобы на вас не оборачивались.

- Это ваше режиссерское кредо?

- Да, пока оно таково.

- Не изменяйте ему как можно дольше. Очень мило с вашей стороны иметь такое приятное кредо. Сегодня дивная погода. Весной у меня обычно болит жопа, ой, простите, я хотела сказать спинной хрэбэт, но теперь я чувствую себя как институтка после экзамена… Посмотрите, собака! Псина моя бедная! Ее, наверно, бросили! Иди ко мне, иди… погладьте ее немедленно. Иначе я не смогу репетировать. Это мое актерское кредо. Пусть она думает, что ее любят. Знаете, почему у меня не сложилась личная жизнь и карьера? Потому что меня никто не любил. Если тебя не любят, нельзя ни репетировать, ни жить. Погладьте еще, пожалуйста…

Когда перебрались в театр и отвлекаться стало не на что, Раневская взяла свое. Она репетировала только с теми актерами, с которыми хотела. Ее собирался бить один из артистов, которому она сделала грубое замечание насчет несвоевременного выхода, - реплику Раневская действительно подала очень тихо.

- А вы говорите громче, тогда я услышу, - сказал бедняга, и без того уязвленный эпизодической ролью санитара, которую вынужден был исполнять.

- Что?! Кто это?! Я впервые вижу вас в театре. Это рабочий сцены? Я не работаю с любителями! Скажите, чтобы меня немедленно заменили.

Ее, конечно, никто не собирался менять.

Это она отменяла мизансцены, переставляла отдельные фразы, куски текста и даже мебель на сцене и за кулисами. Внезапно ее раздражил огромный диван, на котором в перерыве отдыхали актеры, и она приказала его уничтожить. Узнавший об этом Михаил Погоржельский пришел в ярость и выговорил Раневской многое из того, что думал по этому и другим поводам. Обескураженная открытым и справедливым напором, Раневская промолчала и через несколько минут перестала вдруг слышать реплики, подаваемые Погоржельским по ходу репетиции.

Постоянными придирками она довела до слез Ию Саввину. Потом звонила с извинениями, которые потрясали величественной откровенностью: «Я так одинока, все друзья мои умерли, вся моя жизнь – работа… Я вдруг позавидовала вам. Позавидовала той легкости, с какой вы работаете, и на мгновение возненавидела вас. А я работаю трудно, меня преследует страх перед сценой, будущей публикой, даже перед партнерами. Я не капризничаю, девочка, я боюсь. Это не от гордыни. Не провала, не неуспеха я боюсь, а – к вам объяснить? - это ведь моя жизнь, и как страшно неправильно распорядиться ею».

Терпели все. Терпели все. Потому что видели, что могло получиться из этого хаоса, сора, скандала и склок.

Как и ожидалось, то и дело возникала мхатовская тематика.

- Вы очень торопитесь, - говорила она Варпаховскому, - у вас, наверно, много работы на стороне, как теперь принято выражаться. Вы халтурщик, а я мхатовка, могу репетировать с утра до ночи. Я вас возненавижу, бедный!

С ужасом ждали появления декораций. И не напрасно.

- Где первый ряд?

- Вот он, Фаина Георгиевна.

- Этого не будет!

- Но почему?

- Я убегу, я боюсь публики. Я вам аплодирую, но я не буду играть. Если бы у меня было лицо, как у Тарасовой… У меня ужасный нос… Макет великолепный, фантазия богатая, рояль надо купить коричневый… – говоря это, Фаина Георгиевна отодвигала стулья метра на два в глубину сцены.

- Скажите Фаине Георгиевне, - обращался Вapпаховский к помощнику режиссера Нелли Молчадской, - скажите ей, пусть выходит вот так, как есть, с зачесанными волосами, с хвостом. Он все еще имел наивность думать, что кто‑то способен влиять на Раневскую.

Памятуя советы осторожных, он тщательно подбирал слова после прогона:

- Все, что вы делаете, изумительно, Фаина Георгиевна. Буквально одно замечание. Во втором акте есть место, - я попросил бы, если вы, разумеется, согласитесь…

Следовала нижайшая просьба.

Вечером звонок Раневской:

- Нелочка, дайте мне слово, что будете говорить со мной искренне.

- Даю слово, Фаина Георгиевна.

- Скажите мне, я не самая паршивая актриса?

- Господи, Фаина Георгиевна, о чем вы говорите! Вы удивительная! Вы прекрасно репетируете.

- Да? Тогда ответьте мне: как я могу работать с режиссером, который сказал, что я говно?!

Кино – заведение босяцкое.

О своих работах в кино: «Деньги съедены, а позор остался».

- Сняться в плохом фильме – все равно что плюнуть в вечность.

- Получаю письма: «Помогите стать актером». Отвечаю: «Бог поможет!»

- Когда мне не дают роли, чувствую себя пианисткой, которой отрубили руки.