Библиотека

- Я не пью, я больше не курю и я никогда не изменяла мужу – потому еще, что у меня его никогда не было, - заявила Раневская, упреждая возможные вопросы журналиста.

- Так что же, - не отстает журналист, - значит у вас совсем нет никаких недостатков?

- В общем, нет, - скромно, но с достоинством ответила Раневская.

И после небольшой паузы добавила:

- Правда, у меня большая жопа и я иногда немножко привираю…

Раневская бывала порой замкнутой, порой – шумно‑веселой, порой – благостно‑добродушной. И всегда – непредсказуемой.

Если она хотела кому‑то что‑то сказать, то не отказывала себе в этом.

- Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, - говорила Раневская, - что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать!

Одной даме Раневская сказала, что та попрежнему молода и прекрасно выглядит.

- Я не могу ответить вам таким же комплиментом, - дерзко ответила та.

- А вы бы, как и я, соврали! - посоветовала Фаина Георгиевна.

В доме отдыха на прогулке приятельница проникновенно заявляет:

- Я обожаю природу.

Раневская останавливается, внимательно осматривает ее и говорит:

- И это после того, что она с тобой сделала?

Раневская подходит к актрисе N., мнившей себя неотразимой красавицей, и спрашивает:

- Вам никогда не говорили, что вы похожи на Брижит Бардо?

- Нет, никогда, - отвечает N., ожидая комплимента.

Раневская окидывает ее взглядом и с удовольствием заключает:

- И правильно, что не говорили.

Хозяйка дома показывает Раневской свою фотографию детских лет. На ней снята маленькая девочка на коленях пожилой женщины.

- Вот такой я была тридцать лет назад.

- А кто эта маленькая девочка? - с невинным видом спрашивает Фаина Георгиевна.

Даже любя человека, Раневская не могла удержаться от колкостей. Досталось и Любови Орловой. Фаина Георгиевна рассказывала, вернее, разыгрывала миниатюры, на глазах превращаясь в элегантную красавицу – Любочку.

Любочка рассматривает свои новые кофейно‑бежевые перчатки:

- Совершенно не тот оттенок! Опять придется лететь в Париж.

Еще «из Орловой».

- Ну что, в самом деле, Чаплин, Чаплин… Какой раз хочу посмотреть, во что одета его жена, а она опять в своем беременном платье! Поездка прошла совершенно впустую.

Раневская обедала как‑то у одной дамы, столь экономной, что Фаина Георгиевна встала из‑за стола совершенно голодной. Хозяйка любезно сказала ей:

- Прошу вас еще как‑нибудь прийти ко мне отобедать.

- С удовольствием, - ответила Раневская, - хоть сейчас!

- Вы слышали, как не повезло писателю N.? - спросили у Раневской.

- Нет, а что с ним случилось?

- Он упал и сломал правую ногу.

- Действительно, не повезло. Чем же он теперь будет писать? - посочувствовала Фаина Георгиевна.

Журналист спрашивает у Раневской:

- Как вы считаете, в чем разница между умным человеком и дураком?

- Дело в том, молодой человек, что умный знает, в чем эта разница, но никогда об этом не спрашивает.

- Кем была ваша мать до замужества? - спросил у Раневской настырный интервьюер.

- У меня не было матери до ее замужества, - пресекла Фаина Георгиевна дальнейшие вопросы.

У Раневской спросили, любит ли она Рихарда Штрауса, и услышали в ответ:

- Как Рихарда я люблю Вагнера, а как Штрауса – Иоганна.

На одесском рынке мужчина продает попугая и индюка. Раневская:

- Сколько стоит ваш попугай?

- Тысячу рублей, ведь он говорящий, может сказать «ты дурак».

- А индюк?

- Десять тысяч,

- Почему так дорого?

- Самый умный. Он не говорит «ты дурак», но он так думает.

Рина Зеленая рассказывала:

- В санатории Раневская сидела за столом с каким‑то занудой, который все время хаял еду. И суп холодный, и котлеты не соленые, и компот не сладкий. (Может, и вправду.) За завтраком он брезгливо говорил: «Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве у моей мамочки, я помню, были яйца!»

- А вы не путаете ее с папочкой? - осведомилась Раневская.

На заграничных гастролях коллега заходит вместе с Фаиной Георгиевной в кукольный магазин «Барби и Кен».

- Моя дочка обожает Барби. Я хотел бы купить ей какой‑нибудь набор…

- У нас широчайший выбор, - говорит продавщица, - «Барби в деревне», «Барби на Гавайях», «Барби на горных лыжах», «Барби разведенная»…

- А какие цены?

- Все по 100 долларов, только «Барби разведенная» – двести.

- Почему так?

- Ну как же, - вмешивается Раневская. - У нее ко всему еще дом Кена, машина Кена, бассейн Кена…

Идущую по улице Раневскую толкнул какой‑то человек, да еще и обругал грязными словами.

Фаина Георгиевна сказала ему:

- В силу ряда причин я не могу сейчас ответить вам словами, какие употребляете вы. Но я искренне надеюсь, что когда вы вернетесь домой, ваша мать выскочит из подворотни и как следует вас искусает.

Приятельница сообщает Раневской:

- Я вчера была в гостях у N. И пела для них два часа…

Фаина Георгиевна прерывает ее возгласом:

- Так им и надо! Я их тоже терпеть не могу!

Раневскую о чем‑то попросили и добавили:

- Вы ведь добрый человек, вы не откажете.

- Во мне два человека, - ответила Фаина Георгиевна. - Добрый не может отказать, а второй может. Сегодня как раз дежурит второй.

В переполненном автобусе, развозившем артистов после спектакля, раздался неприличный звук. Раневская наклонилась к уху соседа и шепотом, но так, чтобы все слышали, выдала:

- Чувствуете, голубчик? У кого‑то открылось второе дыхание!

В театре.

- Извините, Фаина Георгиевна, но вы сели на мой веер!

- Что? То‑то мне показалось, что снизу дует.

Артист «Моссовета» Николай Афонин жил рядом с Раневской. У него был «горбатый» «Запорожец», и иногда Афонин подвозил Фаину Георгиевну из театра домой. Как‑то в его «Запорожец» втиснулись сзади три человека, а впереди, рядом с Афониным, села Раневская. Подъезжая к своему дому, она спросила:

- К‑Колечка, сколько стоит ваш автомобиль? Афонин сказал:

- Две тысячи двести рублей, Фаина Георгиевна.

- Какое блядство со стороны правительства, - мрачно заключила Раневская, выбираясь из горбатого аппарата.

Раневская с подругой оказались в деревне.

- Смотри, какая красивая лошадь!

- Это не лошадь, а свинья!

- Да? А почему у нее рога?

Фаина Георгиевна Раневская однажды заметила Вано Ильичу Мурадели:

- А ведь вы, Вано, не композитор!

Мурадели обиделся:

- Это почему же я не композитор?

- Да потому, что у вас фамилия такая. Вместо «ми» у вас «му», вместо «ре» – «ра», вместо «до» – «де», а вместо «ля» – «ли». Вы же, Вано, в ноты не попадаете.

Как‑то начальник ТВ Лапин спросил:

- Когда же вы, Фаина Георгиевна, засниметесь для телевидения?

«После такого вопроса должны были бы последовать арест и расстрел», - говорила Раневская.

В другой раз Лапин спросил ее:

- В чем я увижу вас в следующий раз?

- В гробу, - предположила Раневская.

Литературовед Зильберштейн, долгие годы редактировавший «Литературное наследство», попросил как‑то Раневскую написать воспоминания об Ахматовой.

- Ведь вы, наверное, ее часто вспоминаете, - спросил он.

- Ахматову я вспоминаю ежесекундно, - ответила Раневская, - но написать о себе воспоминания она мне не поручала.

А потом добавила: «Какая страшная жизнь ждет эту великую женщину после смерти – воспоминания друзей».

В больнице, увидев, что Раневская читает Цицерона, врач заметил:

- Не часто встретишь женщину, читающую Цицерона.

- Да и мужчину, читающего Цицерона, встретишь не часто, - парировала Фаина Георгиевна.

В театре им. Моссовета Охлопков ставил «Преступление и наказание». Геннадию Бортникову как раз об эту пору выпало съездить во Францию и встретиться там с дочерью Достоевского. Как‑то, обедая в буфете театра, он с восторгом рассказывал коллегам о встрече с дочерью, как эта дочь похожа на отца:

- Вы не поверите, друзья, абсолютное портретное сходство, ну просто одно лицо!

Сидевшая тут же Раневская подняла лицо от супа и как бы между прочим спросила:

- И с бородой?

Раневская стояла в своей грим‑уборной совершенно голая. И курила. Вдруг к ней без стука вошел директор‑распорядитель театра имени Моссовета Валентин Школьников. И ошарашенно замер. Фаина Георгиевна спокойно спросила:

- Вас не шокирует, что я курю?

Артисты театра послали Солженицыну (еще до его изгнания) поздравительную телеграмму. Живо обсуждали этот акт. У Раневской вырвалось:

- Какие вы смелые! А я послала ему письмо.

Известная актриса в истерике кричала на собрании труппы:

- Я знаю, вы только и ждете моей смерти, чтобы прийти и плюнуть на мою могилу!

Раневская толстым голосом заметила:

- Терпеть не могу стоять в очереди!

- Почему Бог создал женщин такими красивыми и такими глупыми? - спросили как‑то Раневскую.

- Красивыми – чтобы их могли любить мужчины, а глупыми – чтобы они могли любить мужчин.

Раневская вспоминала, что в доме отдыха, где она недавно была, объявили конкурс на самый короткий рассказ. Тема – любовь, но есть четыре условия:

1) в рассказе должна быть упомянута королева;

2) упомянут Бог;

3) чтобы было немного секса;

4) присутствовала тайна.

Первую премию получил рассказ размером в одну фразу:

«О, Боже, - воскликнула королева. - Я, кажется, беременна и неизвестно от кого!»

Режиссер театра имени Моссовета Андрей Житинкин вспоминает.

- Это было на репетиции последнего спектакля Фаины Георгиевны «Правда хорошо, а счастье лучше» по Островскому. Репетировали Раневская и Варвара Сошальская. Обе они были почтенного возраста: Сошальской – к восьмидесяти, а Раневской – за восемьдесят. Варвара была в плохом настроении: плохо спала, подскочило давление. В общем, ужасно. Раневская пошла в буфет, чтобы купить ей шоколадку или что‑нибудь сладкое, дабы поднять подруге настроение. Там ее внимание привлекла одна диковинная вещь, которую она раньше никогда не видела – здоровенные парниковые огурцы, впервые появившиеся в Москве посреди зимы. Раневская, заинтригованная, купила огурец невообразимых размеров, положила в глубокий карман передника (она играла прислугу) и пошла на сцену.

В тот момент, когда она должна была подать барыне (Сошальской) какой‑то предмет, она вытащила из кармана огурец и говорит:

- Вавочка (так в театре звали Сошальскую), я дарю тебе этот огурчик.

Та обрадовалась:

- Фуфочка, спасибо, спасибо тебе.

Раневская, уходя со сцены, вдруг повернулась, очень хитро подмигнула и продолжила фразу:

- Вавочка, я дарю тебе этот огурчик. Хочешь ешь его, хочешь – живи с ним.

Вере Марецкой присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Любя актрису и признавая ее заслуги в искусстве, Раневская тем не менее заметила:

- Чтобы мне получить это звание, надо сыграть Чапаева.

- Меня так хорошо принимали, - рассказывал Раневской вернувшийся с гастролей артист N. - Я выступал на больших открытых площадках, и публика непрестанно мне рукоплескала!

- Вам просто повезло, - заметила Фаина Георгиевна. - На следующей неделе выступать было бы намного сложнее.

- Почему?

- Синоптики обещают похолодание, и будет намного меньше комаров.

Идет обсуждение пьесы. Все сидят.

Фаина Георгиевна, рассказывая что‑то, встает, чтобы принести книгу, возвращается, продолжая говорить стоя. Сидящие слушают и вдруг:

- Проклятый девятнадцатый век, проклятое воспитание: не могу стоять, когда мужчины сидят, - как бы между прочим замечает Раневская.

- Дорогая, сегодня спала с незапертой дверью. А если бы кто‑то вошел, - всполошилась приятельница Раневской, дама пенсионного возраста.

- Ну сколько можно обольщаться, - пресекла Фаина Георгиевна собеседницу.

- Почему женщины так много времени и средств уделяют внешнему виду, а не развитию интеллекта?

- Потому что слепых мужчин гораздо меньше, чем глупых.