с которым мы пили розовое молдавское вино в августе 91-го. И как могли учили друг дружку ничего не бояться. По крайней мере, тогда мы как-то, с грехом пополам, уяснили, что глупо воспринимать собственную (и всякую) жизнь иначе как пребывание в центре циклона.
Ее телефон – единственная формула моего родного города, которую я помню наизусть. Потому всякий раз, возвращаясь туда (обычно на день, не больше), я с нею вижусь. Мы пьем кофе, болтаем и через час с легким сердцем расстаемся еще на несколько лет.
которая мечтает поскорее вырасти и пойти работать в библиотеку. Дуся пока совсем маленькая и не знает, что некоторым мечтам лучше бы не сбываться. А уж мечта о библиотечной службе не должна сбываться ни в коем случае. Уж я-то знаю.
который предостерегал меня от гендерных обобщений еще в ту пору, когда мне и слово такое было неизвестно. С тех пор я стараюсь не впадать в этот грех. И все же…
который пока учится в школе. И там ему всякие глупости про жизнь рассказывают, в точности, как когда-то нам. Долдонят бедным детям, будто дается она, жизнь, один раз и прожить ее надо так, чтобы… Тьфу.
которая учила меня терпимости и толерантности. С тех пор, благодаря ее выучке, я – в высшей степени толерантное существо. В мире нет существа толерантнее, полагаю.
Однажды он рассказал мне, как в Китае пишут стихи. Поэт с огромной кистью, к которой присобачена бутылка с чистой водой (чтобы кисть постоянно оставалась мокрой), идет по тротуару и пишет стихи этой самой мокрой кистью. Текст поначалу яркий, четкий, но быстро высыхает.
который на мою презрительную реплику: «Да это же избитая истина!» – обычно отвечал: «Некоторые истины нужно забивать насмерть». Иногда у меня хватает мужества делать по его примеру.
которая очень хотела узнать, как меня зовут на самом деле. Но не все ли равно, как зовут волка, в которого превращается в полнолуние бродяга оборотень?
Ахилл говорит Черепахе: повремени, ну повремени, ну погоди, повернись ко мне, поворотись, вернись, не ходи к воде, не уходи и не уводи меня за собою, я не пойду, остановись, посмотри – я падаю, подойди, подай мне воды, ляг со мной на песок, дай отдышаться, меня ведет, у меня в груди не умещаются выдох-вдох, пощади, – говорит Ахилл, – потому что я практически на пределе, пощади, дай мне день на роздых, день без одышки, день говорить с утра о малостях, жаться к твоей подушке, день отвезти тебя к стоматологу, прикупить одежки, день ухватиться за руки, когда лифт качнется, день не бояться, что плохо кончится то, что хорошо начнется. День, – говорит Ахилл, – только день – и я снова смогу держаться, только день, – говорит, – и мне снова будет легко бежаться, будет как-то двигаться, как-то житься, как-то знаться, что ты все еще здесь, в одной миллионной шага, в ста миллиардах лет непрерывного бега, ты еще помнишь меня, – говорит Ахилл, – я вот он, вот, задыхаюсь тебе в спину?