Библиотека

Раневская очень любила пародии. Собственно, это ее жанр. Ее амплуа. Она пародировала жизнь, пересмеивала ее и так, и эдак.

Фаина Георгиевна однажды сказала: «Что за мерзость антисемитизм, это для негодяев - вкусная конфета, я не понимаю, что это, бейте меня, как собаку, все равно не пойму». Но сама, как настоящая еврейка, не чуралась хорошей еврейской шутки. Еще она, по слухам, была большой любительницей анекдотов, где сравниваются достоинства разных наций.

Раневская не отличалась крепким здоровьем, но относилась к своим болезням легкомысленно. Она шутила над ними так, как могут подтрунивать над незваными гостями - вдруг обидятся и поскорее уберутся.

Фаина Георгиевна не боролась с бытом - старалась преодолеть его. Уборка, еда, одежда - все это превращалось в кошмарный экзамен. И Раневская, словно двоечник, твердила вечное: «Я учила…» Но так и не выучил - как жить. Домработницы были кошмаром Раневской. Они приходили в ее дом, как завоеватели, и уходили, как мародеры с поля боя. Все, что оставалось Фаине Георгиевне, утешаться мыслью, что в конце концов домработницы - не самое большое зло, а на войне - как на войне.

Раневская пережила Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева. За 88 лет повидала всякое: уклонистов, невозвращенцев, лишенцев, классово чуждых, классово близких, убийц в белых халатах, космополитов, выдвиженцев, отщепенцев, диссидентов, подписантов, тамиздатовцев, самиздатовцев…

Фаина Георгиевна не раз повторяла, что не была счастлива в любви: «Моя внешность испортила мне личную жизнь». Раневская не ждала взаимности - она ждала, что как‑нибудь, однажды, сердце ее успокоится, закончится бесполезный бунт против самой себя. Кажется, не дождалась. Но трезвей ее в вопросах любви и брака не было.

Ткань на юбке Раневской от долгой носки истончилась. Фаина Георгиевна скорее с удовольствием, чем с сожалением, констатирует, глядя на прореху: - Напора красоты не может сдержать ничто!

Во время эвакуации Ахматова и Раневская часто гуляли по Ташкенту вместе. “Мы бродили по рынку, по старому городу, - вспоминала Раневская. За мной бежали дети и хором кричали: «Муля, не нервируй меня». Это очень надоедало, мешало мне слушать Анну Андреевну. К тому же я остро ненавидела роль, которая принесла мне популярность. Я об этом сказала Ахматовой. «Не огорчайтесь, у каждого из нас есть свой Myля!» Я спросила: «Что у вас „Myля?” „Сжала руки под темной вуалью” - это мои „Мули”, - сказала Анна Андреевна».

Раневская бывала порой замкнутой, порой - шумно‑веселой, порой - благостно‑добродушной. И всегда - непредсказуемой. Если она хотела кому‑то что‑то сказать, то не отказывала себе в этом.

Однажды Раневская сказала, разбирая ворох писем от поклонников: «Разве они любят меня?» Зрители, аплодировавшие великой артистке, кричали «Браво!» высокой тетке с зычным голосом. Конечно, Фаина Георгиевна и не рассчитывала всерьез на любовь к себе. Но любовь тысяч и тысяч незнакомых, далеких, чужих - последняя соломинка одинокого человека.